Решаем вместе
Есть вопрос? Напишите нам

Журнальный столик. Март 2018. Наш современник

 Александр Трапезников

ТРАПЕЗНИКОВ Александр Анатольевич родился в 1953 году в Хабаровске. Автор более пятидесяти прозаических книг, среди которых и детективы, и мистические триллеры, и философские романы о духовных исканиях: "Игры идиотов", "Тень луны", "Убийственный пароход", "Бороться, чтобы побеждать", "Механический рай", "Великий магистр", "Добро пожаловать в дом дураков!", "Уговори меня бежать", "Царские врата" и других. Произведения автора издавались в Германии, Франции, Китае, Болгарии. Член Союза писателей России. Живет в Москве.

«ХОМО РУС»

повесть

Посвящается Александру Копылову

    Как-то раз вечерком я и жена присели отдохнуть на лавочку в Измай­ловском парке, а под ней оказался человек. Мы его поначалу и не замети­ли. Не то чтобы он совсем уж с землёй сливался, но одежда действительно была какая-то камуфляжная, пятнистая. Евгения здраво рассудила, что ме­сто, стало быть, уже как бы занято, а следовательно, надо уходить и искать другое. Скамеек много. Я же, включив логическую мысль, возразил: одно де­ло — сидеть на лавочке, и совсем иное — лежать под ней. Это в имущест­венном отношении совсем разные вещи. И не даёт никаких прав на личное пространство. Вот если бы мы улеглись рядом с ним на землю, то... Мы, как часто водится в нашей семье, заспорили, приводя те или иные доказательст­ва, вплоть до кодекса Наполеона. Впрочем, больше шутя, чем серьёзно. Вот всегда так: ссоримся из-за всяких пустяков. Но чаще просто делаем вид, по­тому что любим друг друга. Тут человек под лавкой закашлял.

    — Я вам не мешаю? — хрипловато спросил он.

    — Извините, что мы вас разбудили, но вопрос уж больно серьёзный, — отозвался я и нагнулся, чтобы посмотреть на него. Это был юноша лет двад­цати, с бородкой. — А вот вы как считаете, кто из нас прав, если, конечно, слышали наш спор?

    — Да я вовсе и не спал. Я думал. А не правы вы оба.

    — А о чём, простите за нескромность, вы думали? — спросила жена. — И почему вынесли столь категорический вердикт нам обоим?

    — Спор ваш пустой, как и всё в этом несправедливом мире. Неправед­ном даже. А думал я о том, где бы поесть и попить чайку. Желательно с ли­моном. Я вообще очень часто и долго думаю на эту тему. С голода. С тех пор, как перебрался из Твери в Москву. И ещё о тайне мироздания тоже много думаю. О судьбе России. Но это тогда, когда уже сытый. Не на пус­той же желудок о таких глобальных вещах размышлять.

    — А почему же не на пустой? — озадачилась Евгения. — Мне всегда казалось, что голодный художник или философ всегда намного дальше про­двинется в своих исканиях и свершениях, чем обжора. Да вся история чело­вечества только о том и говорит.

    — Это так, но ведь в подвешенном состоянии в голову опять же одни только мысли о еде и лезут. Согласитесь. Какой уж тут Кант с Гегелем! Гоголя-моголя бы. Всё должно быть в меру.

    — Логично, — согласился я и поинтересовался: — А пришли вы уже к какому-то определённому выводу о тайнах мироздания и о судьбе России?.. Да вы выбирайтесь из-под лавки, присаживайтесь, а то разговаривать не­удобно. И земля в мае ещё прохладная, простудитесь.

    — Да я уже простужен. Но благодарствуйте. А по поводу вашего вопро­са, увы, ничего конкретного ответить не могу. Сплошные загадки. Туман. Как и то, где я буду сегодня ночевать. Такие вот думы.

    Так мы и познакомились. Человеком он оказался очень интересным. И начитанным. А потом он в тот же день очутился в нашей однокомнатной квартире на Уральской улице. Мы, естественно, как добрые самаритяне, пер­во-наперво предложили ему пожить некоторое время у нас на кухне, на ку­шетке, всё-таки поближе к холодильнику, поскольку Юрий был постоянно голоден. Там же и наша собака спала, Лера. Они быстро поладили. Видно, почувствовали какое-то родство душ и схожесть судьбы. Дело в том, что Леру ведь мы тоже на улице подобрали, ещё щенком. Юрий, конечно же, сов­сем иной случай, уже "взрослый пёс", если уместно такое сравнение. В его, между прочим, пользу и добрую характеристику всех бродячих собак. Но, однако, что-то щенячье бестолковое проявлялось порой и в нём. Например, зачем он из своей насиженной деревни близ Твери попёрся в Москву? В по­исках приключений? Для самоутверждения? Чтобы обрести смысл жизни? Или чего вдруг в тот вечер он улёгся под лавку, а не занял горизонтальное положение на ней, как положено, если уж очень хотелось спать? Хотя так мы бы прошли мимо и не познакомились. Судьба-с...

    История его вкратце такова. Схожая со многими его сверстниками из по­терянного поколения в провинциальной России. Родился в неблагополучной семье. В бесперспективном месте. Мать пила, отец пил, отчим тоже, потом все один за другим пропали, кто в алкогольном угаре в пруду утонул, кто в сугробе замёрз, кто в тюрьму угодил. Да таких часто в программе у Гор­дона или Малахова показывают, орут друг на друга, жалуются, матерятся, рыдают, что-то выясняют, взывают к состраданию. Создают коллективный образ России. Будто других людей для показа по телевизору нет. Пригласи­ли бы хоть одну пиликающую на скрипке семью. Сидели бы перед камера­ми и пиликали, пока бы все не заснули, включая операторов и режиссёров. Ан нет, не формат. Рейтинг упадёт ниже плинтуса. Ор лучше. Объясняет биологический вид "хомо рус", отличный от всего остального "цивилизован­ного человечества" во главе с англосаксами.

    Так вот, воспитывался Юрий у деда с бабкой, да те тоже, в конце кон­цов, спились. Но внук по их стопам не пошёл, напротив, не пил и не курил сроду. Зарок дал. Слишком ярок и горек был наглядный пример. С детства тянулся к знаниям, всё больше гуманитарным, школу окончил хорошо, чуть ли не с золотой медалью, читал много, занимался самообразованием и спортом, даже в церковь ходил каждый день. Пел там, на клиросе, голос у него был звонкий, и выполнял обязанности иподиакона. Оставшись круг­лым сиротой, он вообще мечтал стать монахом. Не срослось что-то. Потом отслужил в погранвойсках и загорелся другой идеей. Заколотив пустой дом в деревне, он, как молодой Растиньяк или Жюльен Сорель, двинулся на по­корение столицы. Не имея за душой ни копейки. Авось, вывезет. Характер­ная русская черта. Тяга к перемене мест, как писал ещё профессор Ключев­ский, объясняя переселение славян, перелёт их на незаселённые территории подобно стаям аистов. Но "вывезло" пока что только на нас. Может, повез­ло даже. И ему, и нам, но это я уже потом отметил, спустя много дней. Ведь встреча эта была промыслительной.

    — Ты, конечно, понимаешь, — честно сказал я ему на второй вечер, — что долго мы тебя терпеть не станем. Но чем сможем — поможем.

    — Понимаю. И на том спасибо.

    Мы с женой — пара среднего возраста, ближе к сорока пяти, и без осо­бого достатка. Она врач, я литератор, детей, кроме собаки, нет. Живём скромно и тихо. Но Юрий нам как-то сразу пришёлся по душе, словно по­терявшийся в детстве отрок или вернувшийся блудный сын. Хотя это вовсе не означало, что из-за него мы стали бы ломать устоявшийся образ жизни. Однако русскому человеку всегда хочется кого-то облагодетельствовать, ос­частливить, приласкать и приголубить несчастного, обездоленного, чтобы "держать это в уме", "на всякий случай", и потом, может быть, предъявить сей факт в качестве последних аргументов на Страшном Суде. Так и мы, на­верное, не сговариваясь и не шибко обсуждая этот вопрос, взяли Юрия к се­бе в дом. На бессознательном уровне, как "козырную карту" в этой игре с Милосердием. Да и любопытно было, честно говоря, просто приглядеться к одному из ярких представителей нового поколения России. А то ведь и не знаем вовсе. Думаем лишь, что "прочитали" эту открытую примитивную книгу. Нет. Только первую страницу открыли. А уж то, что Юрий был "ярок", сомнений не вызывало. И, в какой-то степени, он был именно той самой "козырной картой".

    — У меня есть тайна, — объявил он нам на вторые сутки. — Даже две.

    — Тогда уж лучше ты их при себе держи, — отозвался я. — Это как "материнский капитал". Если скажешь — растратишь впустую, какая же это будет тайна? Девальвированная. А немецкая пословица вообще гласит: что знают двое, знает и свинья.

    — Ладно, тогда помолчу пока.

    — Нет уж, говори, коли начал, — попросила жена. Она страсть как лю­бопытна. И мы вновь между собой заспорили. Я победил. Тайны свои Юрий решил до поры до времени сохранить. Но вот с этого-то настоящая история и начинается...

    О тайнах чуть позже, а пока о том, как осуществилась мечта Юрия. Тут надо добавить, что первые трое суток наш незвано-званый гость только от­сыпался и ел, хотя и разговаривал тоже, рассказывал о себе прямо и откро­венно. Много. А чего скрывать? Всё на лбу написано. Enfant terrible наше­го времени. "Ужасное дитя", если по-русски. Хотя ничего ужасного в нём не было. Даже красив. И внешне, и какой-то внутренней духовной красотой, когда загорался.

    Жена нарадоваться не могла (она врач-психотерапевт, к тому же дис­сертацию пишет о пороговых изменениях сознания в позднем подростковом возрасте). На примере этого молодого человека ускоренно и пошло дело. А Подросток ведь и у Достоевского лет двадцати... Да и мне для нового ро­мана типаж был вполне подходящий. Я его давно задумал написать, назва­ние только не вырисовывалось. А теперь, как ударило: "Человек под лавкой".

Словом, свою выгоду мы тут тоже имели. Все при своих, короче. А в конце третьих суток Юрий заявил:

    — Ещё, кроме тайны, у меня мечта есть. О ней-то хоть можно?

   — Нужно, — сказала жена. А я, как обычно, возразил:

   — Вообще-то тоже нежелательно, мечты — дело сокровенное, хотя и пустое. Не христианское это занятие — мечтать. Всё равно, что плавать в сладких иллюзиях, как в болоте. Не уследишь, как на дно утянут. К жа­бам.

Юрий погрустнел, но тут уж и меня любопытство разобрало:

    — Ну, хорошо, валяй... А дай-ка попробую угадать. Небось, хочешь стать богатым буржуином, как Дерипаска, или купаться в лучах теледешё­вой славы, вроде Урганта, а потом жениться на какой-нибудь Маре Багдасарян, чтобы носиться с ней на папином "гелентвагене" без руля и ветрил. Да­вя детей и старушек направо и налево.

Мы, как всегда, чаёвничали на кухне, атмосфера была самая благодуш­ная, весёлая. Но то, что мы позже услышали, нас поразило.

   — Нет, Александр, ты меня слишком низко ценишь, — серьезно отве­тил Юрий. Его серо-голубые глаза заволокло лёгкой дымкой: — И вы, Евгения Фёдоровна. Даже обидно как-то... Я хочу посвятить всю свою жизнь борьбе за будущее процветание России, полностью погрузиться в по­литику и организовать здесь новое молодёжное движение. Которое со време­нем превратится в мощную революционную силу. Главную партию на Руси. Самую честную и справедливую, истинно народную, которая в итоге сметёт поганой метлой власть олигархов и искоренит всю эту мерзкую "пятую ко­лонну". Освободит закабалённый труд. Высвободит низовую энергию. И на­ведёт здесь чистоту и порядок. Нравственную чистоту и божественный поря­док. Уже на века и до конца времён.

    Признаться, даже такие тёртые калачи, как мы с женой, после этих слов несколько опешили. Я даже за столешницу ухватился, чтобы не упасть со стула. Чего угодно можно было ожидать, но не подобного. Видно, не зря мы выбрали ту свободную лавочку в Измайловском парке, под которой покоил­ся до поры до времени новый Ленин. Это действительно судьба. Она своим извилистым путём свела нас с молодым русским Махатмой Ганди. Болива­ром и Че Геварой в одном флаконе. А что было ещё подумать в ту минуту?

Пока Евгения приходила в себя, я осторожно начал, стараясь сразу ие разочаровывать Юрия в его заветных мечтах:

    — Политика — вещь довольно тёмная, скользкая, вредная и путаная. Нужно быть готовым к любым ударам судьбы и пакостям исподтишка. Честным и добрым людям там попросту делать нечего. Вон, уже и Ксения Собчак в политику рвётся. А есть и похлеще... Да вся Болотная площадь не­сколько лет назад была ими усеяна, всеми этими гламурными поганками. Совсем на голову отмороженные. Но это разговор длинный. А концепция у тебя есть? Программа.

    — Есть.

    — А на кого думаешь опираться? Молодёжь ведь электорально разная. Есть бедные и богатые, ботаники, мажоры, офисный планктон, трудяги, зом­би... Да и от места проживания многое зависит. Одно дело — мегаполис, другое — провинция. Везде свои ценности.

    — А я к каждому найду особый ключик. Да и объединяет их всех одно.

    — Что же, кроме возраста? — спросила жена, делая пометки в блокнот.

    — Безверие. Никто ни во что не верит. Все нынешние идеалы и куми­ры — ложные. Все цели — смешны и ничтожны. Вся действительность — мерзка и срамна. Всё будущее — под большим вопросом. Кругом обман предательство.

Юрий стал расхаживать по кухне, чётко отмахивая рукой, очевидно, уже примерял на себя тогу оратора в римском Сенате:

    — Самое страшное — сонное царство успокоения. И предательство элит уже не за горами. Ещё чуть-чуть — и скрытая измена проникнет во все слои общества, ядовитой змеёй проползёт. А случись война? Все сдадутся. Моло­дёжь — первая. Потому что их так учили. А я дам им надежду и веру. И они сами возродятся и воскресят уже почти умершую Россию. Потому что кроме них сделать это больше некому. А у ме­ня есть силы, я чувствую это, я готов возглавить их. Я, собственно, именно для этого и рождён, и ради этого, ради грядущей борьбы прошёл все круги тверского ада. Больше скажу. Война, как бы горько это ни прозвучало, про­сто неизбежна. И даже необходима, если разобраться. Или они — нас, или мы — их. Третьего не дано. И чем раньше она начнётся, тем лучше. Поэтому именно сейчас, как никогда прежде, нужен огромный мобилизаци­онный проект. Гигантский, общероссийский. И перевод всей экономики на военные рельсы. Пока не поздно.

    Мы с женой, честно говоря, заслушались, глядя на него. Даже Лера притихла, не спускала глаз с его рта. Он, несомненно, обладал неким даром. Словесным ли, вдохновенным, духоподъёмным, сакральным — не знаю. Тут жене разбираться как психиатру. Но то, что он умел говорить, как петь, — это уж, на молодёжном сленге, "ясен пень". А я вот о чём подумал: из не­го бы и церковный проповедник складный получился. Вероучитель. Не слу­чайно он в школьные годы в монахи хотел податься.

    — А сподвижники у тебя уже есть?

    — Нет. Вернее, есть двое, хотя они об этом пока не догадываются, — и он выразительно посмотрел на нас. Помолчал, потом добавил: — И я очень прошу вас помочь мне в самом начале. Вам позже это стократ зачтётся. Я ведь тут, в столице, совсем одинок. Мне не деньги нужны, а связи. Введите меня в круг своих друзей и знакомых. Расскажите им обо мне. Ты, Александр, в среде пишущей братии вращаешься, а к вашему слову, Евгения Фёдоровна, также многие прислушиваются. Оба вес имеете. Вот и подтолкните меня, как ком с горы. А лавина уж потом сама обрушится.

    Мы с женой переглянулись, подумали и, не сговариваясь, ответили со­гласием. Отчего же не помочь? И лишь позже, уже засыпая, я вдруг вспом­нил его последнюю фразу: "ком с горы". Так ведь не на вершину, как он мечтает, а вниз. Оговорка по Фрейду. Этак он опять под лавкой окажется... Но уговор есть, контракт заключён, а стало быть, и делать больше нечего. Отступать поздно, рассусоливать тоже. Так мы очутились в одной связке или "в телеге", выражаясь языком Юрия.

    Продолжение читайте в номере.

 

Екатерина Рощина

    РОЩИНА Екатерина Борисовна родилась в Москве. Окончила Московскую акаде­мию печати. Работает шеф-редактором журнала "Детская "Роман-газета", в газе­те "Вечерняя Москва" выступает в качестве обозревателя. Автор повестей и рас­сказов, которые печатались во многих периодических изданиях. Живёт в Москве.

 

«СИНДРОМ БАБОЧКИ»

рассказы

    Будь осторожен в своих желаниях — ибо они могут исполниться. Очень точно. К сожалению, мы мечтаем, рисуем "идеальную", как кажется, кар­тинку — и отпускаем её в Космос с надеждой, что сбудется.

    И, что интересно, очень часто сбывается. Но в реальности ничего иде­ального нет. Так, моя приятельница Светка, рыжий лучик, заработавшись до невозможности на двух работах, мечтала только об одном: отдохнуть. Так, чтобы лежать и ничего-ничего не делать. Вселенная услышала её желание и интерпретировала по-своему: выходя из автобуса на высоченных своих каблуках, Светка не удержала равновесие и упала прямо на асфальт. Слож­ный перелом ноги в двух местах. Больница, неподвижное лежание на вы­тяжке, а потом долгая-долгая реабилитация дома. Никаких каблуков теперь, конечно. Светик ходит осторожно-осторожно, как древняя старушка, и те­перь у неё куча свободного времени, а работает только на полставки. Она страшно жалеет о тех днях, когда бегала как подорванная и телефон звонил, не умолкая.

    Или, например, Лилька. Когда-то давно мы с ней за рюмкой чая разго­ворились про визуализацию. Явление очень интересное и, как ни странно, действенное. Ведь равнодушной Вселенной всё равно, чем наградить челове­ка. Для неё нет ни хорошего, ни плохого. Но она чутко отзывается на прось­бу. Поэтому, говорят опытные приверженцы теории визуализации, надо мак­симально точно послать запрос. И Вселенная, будь уверен, отреагирует и пришлёт — на блюдечке с голубой каёмочкой. Лучше даже поступить грубо и нахально: вырезать из журнала красивую фотографию того, что тебе желанно. Повесить на видное место. И каждый день пялиться до одури на эту красную спортивную машину, дом с белыми колоннами или свадебное фото идеальной пары. Вместо лица невесты вклеить, естественно, свою ро­жицу. И ждать предложения.

   Средний возраст для женщины — странный. С одной стороны, главные эмоциональные битвы и достижения уже состоялись, с другой стороны — много чего ещё будет. Ты уже не блещешь девичьей красотой, но зато про­клюнулись мудрость и относительное душевное равновесие. Девичья лёгкость и наивные ямочки на щеках ценятся мужчинами недолго. За мудрость и тер­пение они готовы даже предложить руку и сердце. Лилька хотела руки и серд­ца. Но только — от мужчины достойного. В высшей степени достойного... Она всегда была перфекционисткой, Лилька. Стремительная, высокая, худая, с чёрной чёлкой а-ля шестидесятые и такими же чёрными, яркими глазами. И журналов перелопатила за этот памятный вечер целую кипу. Пока не на­шла то, что искала: семейный портрет на зелёной лужайке. Он, она, малень­кая девочка в белых кружевах. Он и она стоят, держась за руки; девочка чуть поодаль, её лица не видно. Малышка наклонилась к кудрявой собачке.

   —  Смотри, какой мужчина! Вселенная, ты слышишь? Мне нужен та­кой. Тако-о-о-ой! Не хуже, — сказала Лилька.

    Да, мужчина, конечно, хорош. Складный, с хитрым прищуром, с длин­ными волосами, зачёсанными назад. Успешный. Хотя как по фотографии можно судить об успешности?

Я тоже нашла "идеальную картинку" для себя. Небольшой коттеджик, утопающий в кустах цветущей сирени. Беленький домик, похожий на пря­ничный, а к нему ведёт гравиевая дорожка. На крылечке сидит кошка бри­танской породы. Покой и достаток. И нет никакой безумной людской толпы. Да, пожалуй, это именно то, что мне нужно.

Лилька сердито фыркнула:

—  Надо мечтать не о материальном! Впрочем, дело твоё.

    Она всегда такая: резкая. Такой же была в институте. Наверное, и в детстве тоже всех строила. Вот поэтому до сих пор одинока. Зато много чего добилась в плане карьеры. Это тоже дорогого стоит.

    Дома я прицепила "свой домик" магнитами на холодильник. Какое-то время смотрела на него и шептала всякие просьбы, отправляла их в далекий космос. Хватило меня, признаюсь, ненадолго. Сначала прекратились мантры и шептания, потом и сама картинка улетела в мусорное ведро. А Лилька, оказывается, всё смотрела, всё визуализировала.

    Я уже напрочь забыла о том нашем разговоре. А потом получила от неё письмо. Лилька извинялась, что пропала так надолго, но в её жизни произо­шли серьёзные перемены. Лилька встретила Его. Того самого, как с картинки.

    Да, оказывается, картинка ожила, Лилька смело сделала шаг вперёд и попала в Зазеркалье. Познакомились случайно — в интернете, и закрути­лось. "Ты не поверишь", — несколько раз повторила моя подруга. А дейст­вительно, какая-то фантастика. А потом: "Что тебе привезти из Италии?" — спрашивала меня Лилька.

    Они ехали в Рим. Первая их совместная поездка. "Но вообще — у нас всё очень-очень серьёзно. Потом встретимся обязательно, мне надо тебе мно­гое рассказать".

    Из Рима Лилька привезла мне шёлковый платочек изумрудного цвета. Мне оставалось только утирать этим платочком себе слёзы зависти; похоже, Лилька действительно встретила последнего на этой планете принца. Как ни странно, он удивительно походил на мачо с фотографии из журнала: тёмные волосы, зачёсанные назад, хоть и с небольшими залысинами... Хитрый, ве­сёлый прищур рыжих — рысьих каких-то — глаз. Исполнительный дирек­тор в фирме, занимающейся программным обеспечением. Владеет тремя языками, прекрасно разбирается в искусстве.

    Но главное — он любит её, Лильку. Называет "своей девочкой". А она с ним — маленькая и слабая. И подарил не какое-нибудь заурядное кольцо, а живую бабочку. Да, представьте, небольшая коробочка, вся в лентах… И вот Лилька дрожащими от нетерпения пальцами развязывает один бант за другим, а потом снимает крышку — и аааах! — прямо на неё вылетает тропическая бабочка бирюзового цвета. И садится на плечо, как живая брошь, бабочка прекрасна, она переливается всеми оттенками синего, от индиго до серебристо-голубого. И Лилька впервые за много лет плачет от счастья. "Последний раз так плакала — от счастья, — когда увидела себя в списке по­тупивших в институт. Но это же не сравнить, понимаешь? То счастье и это. Сейчас — намного круче", — рассказывает она мне.

    — Лиль, а что потом с бабочкой-то... Ну, она же живая! Ей же есть надо, а?

    — Да какая разница, что с бабочкой. Это же символ! Символ хрупкос­ти и нежности. Понимаешь? За шкаф улетела. На зимовку.

    Его звали Глеб Малюгин. "Глебушка", — называла его Лилька. Счастье. Бабочка, трепещущая крылышками на левом плече. Какая я была дура, что выбросила фотографию чудесного домика и недостаточно упорно визуализи­ровала.

    А Вселенная всё продолжала фонтанировать подарками. И совсем скоро оказалось, что Лилька скоро станет матерью. А Глебушка, соответственно, отцом. И опять — девять месяцев радости и покоя, и счастливого ожидания "маленького Глебушки".

    Правда, "маленький Глебушка" спутал все карты: родилась девочка. Крошечная черноглазая девочка, так похожая на Лильку. Назвали Глашей. Чтобы первые две буквы имени были всё же, как у Глеба.

    На этом сказка закончилась. Произошёл сбой в планах, Вселенная ста­ла больно бить, а не осыпать дарами. У маленькой Глаши оказалось редкое генетическое заболевание — буллёзный эпидермолиз. Мало кто знает об этой болезни... Синдром бабочки — так называют это заболевание. Болезнь врождённая и не лечится. Очень нежная кожа, которая воспаляется и сле­зает буквально от каждого прикосновения. Ребёнка нельзя потискать, нель­зя даже поцеловать. Только неуловимо чмокнуть воздух рядом с Глашей... А малыш ведь двигается. И после каждого движения кожа слезает. Как пыльца с крылышек у бабочки. Купания, кремы, ежедневные процедуры, которые не лечат — лишь облегчают боль. Неизлечимо. Навсегда. Больно и страшно.

    Вся жизнь Лильки перевернулась. Главным стала маленькая нежная ба­бочка — Глашенька, худенькая и трепетная.

    А Глебушка? Он ушёл в закат. Ему нужна была идеальная семья, иде­альная картинка. А не больной ребёнок с мамашей, говорящей исключитель­но о кремах и таблетках. Мне показалось, что Лилька даже не заметила, как Глеб исчез.

    Я спросила у Лильки: жалеешь, что так вышло? Глеб-то мерзавец какой оказался.

    — Да ты что! — она вскинула на меня свои чёрные глаза. — Если бы не Глеб, у меня не было бы этого чуда, Гланьки. Это же — чудо! Она так нуждается во мне. А я — в ней. Ну да, проблем много, но ведь это и счас­тье тоже. Самое настоящее счастье. Просто совсем не такое, как я представ­ляла. И ещё... да... Помнишь ту синюю бабочку? Она мне часто снится. Впрочем, неважно...

    Она вдруг стала совсем другой, моя Лилька. Куда пропала её былая рез­кость и перфекционизм... А в чёрной чёлке появились первые серебряные ниточки. Прежней — яростной и шумной — она становится, лишь когда обижают её малышку, её Глашу. Вернее, когда Лильке кажется, что малень­кую черноглазую девочку-бабочку кто-то обижает... Кто мог бы обидеть Гла­шу? Это просто крошечный ангел, в свои пять лет тонко понимающий му­зыку, вдумчивый и прелестный, самый тактичный и деликатный ребёнок из всех, кого я знаю.

    А мне Вселенная, кстати, тоже ответила. Хотя я и недостаточно усердно просила её о том пряничном домике... У меня появился домик — не белый гламурный коттеджик, но небольшая избушка на шести сотках, на самом краю Московской области, добраться туда можно только на перекладных.

    И лиловой сирени нет. Ну, что ж, посадим. Когда-нибудь вырастет. Зато уже появился котик, но тоже "откорректированный". Не британец, а самый обычный, серый, помоечной полосатой расцветки. Но как он хорош и ласков! Он пришёл ко мне на крыльцо поздней осенью сам, оголодавший и больной, но стал самым настоящим другом и утешением. Он ловит мышей и подкладывает их мне в тапки — в знак любви и благодарности.

 

"ЛЕНИНСКИМ КУРОМ"

    — Ну, что, по домам! — скомандовал Лёшка. И поднялся с большого ватманского листа.

    — У меня уже мама пришла с работы, будет ругаться, — сказала Рита Кожевникова.

    — У меня тоже скоро родители придут. Надо всё убрать к их прихо­ду, — это уже Андрей Масляков. Моя команда. Редколлегия, где я — пред­седатель.

    Лёшка нагнулся, чтобы собрать гуашевые краски. Он был явный пер-фекционист (тогда, конечно, этого слова я не знала). Жёлтую краску закры­вал крышечкой от жёлтой, зелёную — от зелёной. А Андрюха сознательно халтурил. Какая под руку попадётся... А может, спешил выгнать нас из до­ма до прихода родителей.

    Моя команда. Редколлегия, где я — председатель. Потому что я училась параллельно в художественной школе. Всю жизнь эти жуткие газеты ко всем праздникам рисовала я или я со товарищи. Где-то они, наверное, хранятся — чудовищные, но такие милые агитки, написанные корявым детским почер­ком. Разноцветная гуашь не выцветает, это не акварель. К каждому праздни­ку. Всё более и более профессионально — рука набивается и на этом тоже. Много позже, когда не было денег, а сделать подарок другу хотелось, я шла тем же проторённым путём: из какого-нибудь глянца вырезала фотографии, наклеивала на лицо, скажем, Джеки Чана портрет именинника, а рядом ле­пила другую фотку — с Деми Мур, ещё молодой и прекрасной, в полуобна­жённом виде вручающей розу имениннику... Писала десяток незамысловатых стихотворений. И обязательно — яркий заголовок. Успех моему подарку был обеспечен. Потому что ничто ие ценится так дорого, как креатив и ориги­нальность.

    Но тогда, в девятом классе, я, конечно, не знала о том, что нарабатываю бесценный опыт. Я просто отбывала художественную повинность. Впереди мерцал конкурс стенгазет, и мы просто обязаны были выступить, как говорит один современный рэпер, "словно челюсть питекантропа". Мы рисовали стен­газету у Андрюшки дома, пошли после школы сразу к нему. Сначала, понят­но, разглядывали коллекцию фарфора Андрюхиной мамы. Меня в самое сердце поразила китайская куколка... "Поставь на место, — строго сказал Андрюха. — Если что, мама убьёт". Я убрала куколку на место, между красно-золотыми томами Пушкина. У меня дома, к слову, был такой же Пушкин. А куколки не было.

    Потом пили чай. Потом плевали с седьмого этажа вниз: кто дальше. Ко­роче, газете посвятили часа полтора. Но у меня были заготовки: вырезки из журнала "Огонёк". До сих пор, уже непонятно зачем (стенгазет я не дела­ла лет пятнадцать), я храню интересные вырезки из газет... Всякие знойные красотки, вожди и артисты. Вдруг понадобятся.

    Ну, на старости лет не будет денег, чтобы купить подарок. Тогда я сво­ей подружке Ире — оп-па! — и смастерю стенгазету. Ира обрадуется, она такой человек. Позитивный. Это сейчас редкость.

    А тогда, в девятом классе, мы все были позитивными и стенгазетную по­винность воспринимали как долг. Нет, не так. Как ДОЛГ. Ведь впереди 22 апреля — должен был быть день рождения Владимира Ильича Ленина, вождя мирового пролетариата. Это был самый-самый конец советской эпо­хи. И день рождения Ленина отмечался, но не так бурно, как в прежние го­ды. Но ещё отмечался — и стенгазетами, и концертом, и торжественной ли­нейкой. И, конечно, субботником.

    Всё было приклеено, стихи и заметки на своих местах, и заголовок алел (я писала). А под ним — курсивом, но тоже крупно и заметно — Андрюш­ка вывел: "Ленинским куром". Буква "с" во втором слове выпала. Ошибку мы заметили не сразу. Такие ошибки называют "глазными".

    Заметили, когда Лёшка зацепил своей огромной ногой в толстых носках банку с водой. В ней мы полоскали кисточку. Мутно-грязная лужа хлынула на ватманский лист, заливая заметки, картинки и заголовки. И толстый пер­сидский ковёр, на котором мы расположились. Андрюшка, конечно, больше всего переживал за ковёр. Ну, а мы — за стенгазету. Может быть, её ещё можно было спасти, но тут мы заметили ошибку в подзаголовке про "Ленин­ский курс". Эта ошибка поставила жирную точку на полиграфическом про­дукте. Газета была погублена уже давно. Просто мы об этом не знали...

    — Ну, вам всё равно надо уходить, — волновался Андрюха, ведь скоро должны были прийти его родители. На Лёшку было жалко смотреть.

    — Я нарисую газету ночью, — сказала я неожиданно для самой себя. — Я всё переделаю.

    Во-первых, я была главой всей этой шайки несостоявшихся художников. Они — простые члены редколлегии. А я, как-никак, председатель. Значит, на мне вся ответственность. Пусть у Лёшки ноги растут не пойми откуда. И руки. Это совершенно неважно. Отвечаю я.

    А потом, я была чуточку влюблена в Андрюшку. Не до потери пульса, но, когда он присылал мне записку, сердце учащённо билось. "Роща козлиха. Роща-тоща", — читала я. И понимала: нет, насчёт любви показалось. Это не тот самый человек. Как хорошо, что я не успела влюбиться в Маслякова! "Вот тебе!" — давала я ему портфелем по спине. Как хорошо, что в школе ещё думаешь, влюбляться или нет. Есть выбор. Его можно решить с помощью корявой записки и старого рыжего портфеля.

   Но козырнуть перед Масляковым всё-таки хотелось.

    — Я нарисую газету, — повторила я. — Варежки закройте. Завтра в это же время мы будем есть самый вкусный торт в мире.

    Я даже помню, что это был за торт. Он и назывался волшебно: "Сказ­ка". Цветной крем, бисквит. Длинненький и тоненький. Впрочем, зачем я рассказываю? Все и так знают.

    Торт "Сказка" полагался за второе место. За первое — переходящее красное знамя и грамота. Но уже тогда материальное довлело над духовным в отдельно взятом организме. Мне нужна была "Сказка", а не знамя. Другие места и возможности, кстати, даже не рассматривались. А ведь мы могли, например, получить третье место — войти, как сказали бы сейчас, в шорт-лист. Или не получить вообще ничего. Участвовали все старшеклассники.

    Но за моими плечами была художественная школа и целая папка выре­зок. Вырезками занимался отец. Из каждой газеты и журнала он вырезал все значимые, на его взгляд, статьи и раскладывал по книгам соответствующей тематики. До сих пор, когда я беру, например, томик Лермонтова, на меня дождём летят пожелтевшие от времени вырезки. О Тарханах, о бабушке Михаила Юрьевича, безумно его любившей, но самодурке, о том, как было написано "Бородино"... И каждая подписана: например, "ЛГ 21.07.78". Почему у меня совсем нет такой скрупулёзности, а дети — те вообще газет не читают? Не говорю уж о вырезках. Нас испортил интернет и быстрый до­ступ к самой разной информации. Впрочем, я отвлекаюсь от своего рассказа.

    Вырезок было много. Проблема была в ватманском листе, но дома я про­сто перевернула испорченную кривоногим Лешкой стенгазету и нарисовала всё заново на обороте. Получилось классно. Сейчас мне уже трудно вспом­нить, что там было. Можно было бы написать: вспомнить невозможно. Но говорят, что свою память человек использует лишь на малую долю про­центов, и на самом деле мы в состоянии при желании вспомнить лица всех людей, с кем когда-либо ехали в общественном транспорте... Может быть, я и вспомню когда-нибудь при помощи специальных технологий, как выгля­дела та новая стенгазета. Но в подзаголовке там точно было написано: "Ле­нинским курсом". И газета была так хороша, что на парадной общешколь­ной линейке нашему классу вручили грамоту и почётное переходящее крас­ное знамя.

   А торт "Сказка" уплыл от нас в класс "Б".

   Я до сих пор помню ту жгучую обиду — глупую, в сущности. Мы не бы­ли голодающими негритятами с чёрного континента, фотографии которых публиковали в прессе, — с вспухшими от голода животами и несчастными глазами. Более того, наши родители сдавали деньги, и мы ели в школе ка­кое-то пюре с сосисками. Некоторым попадались половинки сосисок: то, что не доели младшеклассники, у них обед был двумя уроками раньше. Неваж­но. Голодающих среди нас не было. И первое место — лучше второго, это и дураку ясно. Но мне, ученице девятого класса, вечно лохматой, худой дев­чонке с рыжим портфелем, так не казалось.

Знамя отдали старосте, а грамоту — как главному виновнику торжест­ва — мне.

    Я выбежала из зала с грамотой — плакать. На меня с удивлённым не­доумением смотрела сотня пар глаз: учащиеся и учителя. Сколько раз потом за свою жизнь я так выбегала, еле сдерживая, а потом, за дверью, уже не сдерживая, горькие слёзы. Страшный эгоизм и желание побеждать. Это непра­вильно. Первое место только одно. А наша газета была лучше. "Ленинским ку­ром, — причитала я. — Лучше бы мы так и оставили". Светило апрельское солнце, и распустилась верба. Я рыдала в женском туалете. Я ненавидела этот прекрасный мир. И жизнь моя, такая молодая, такая, в общем-то, беззабот­ная, казалась никчёмной и пропащей.

    Сейчас мне это смешно. Зачем мне так нужен был этот торт "Сказка"? Может, чтобы сразить Андрюшку? Но вроде он мне и не особо нравился.

    Нет ответа. Но горе требовало выхода. Я изорвала грамоту в мелкие клочки и выбросила в унитаз. Хотела спустить воду, но глянцевые бумажки с порванным изображением — профилем Ильича золотом — продолжали кружиться на поверхности. Тогда я ушла домой. По дороге я встретила свою подругу Юльку, она была на год старше. Она рассказала мне, что у её ры­бок гуппи родились мальки. Мы пошли смотреть мальков. Мальки были кро­шечными и прозрачными, они прятались в водорослях. Юлька показывала мне, как самцы рыбок ухаживают за самками. Самцы были сплошь вуалехвостыми красавцами, все разными, а рыбки-самки — невзрачными гигантихами. Это тоже было удивительно...

    Скандал разразился на следующий день в школе. Меня вызвали к дирек­тору прямо с первого урока. Она нервно сглатывала слюну и подкашливала. Колыхались бледные щеки, и лицо выражало скорбь.

    — Не ожидали от тебя такого! Так под лицом благопристойности порой прячется порок, — сказала она очень двусмысленно.

    О чём думать, непонятно. Может, она как-то узнала, что у Юльки мы смотрели за любовными игрищами гуппи? Но оказалось всё куда прозаичнее.

    Оказалось, что сразу после меня дамскую комнату посетила училка ма­тематики — она меня явно недолюбливала. И в унитазе она обнаружила плавающие обрывки грамоты.

Собирался учком, потом — комитет комсомола, и потом педсовет. Меня хотели отчислить из школы.

    — Ты порвала Ленина! Дедушку Ленина! Какое неуважение! Мы вос­питали чудовище, — стенала наша партийная наставница Валентина Андре­евна. Валендра.

    Я рыдала. Так страшно мне не было никогда. Куда мне теперь? И в учи­лище не возьмут. Я же почти окончила девятый класс. А до десятого не до­росла. Исключат из комсомола. И главное, я действительно ощущала себя чудовищем. Разорвала дедушку Ленина...

    Отвлекаясь от основного повествования, я сейчас не понимаю — поче­му Ленина мы повсеместно называли дедушкой? Если он умер в 54 года, и к тому же никаких внуков не имел? Сейчас в этом возрасте мужчина за­частую заводит молодую жену и детей. По крайней мере, дедушкой назвать его ни у кого язык не повернётся.

    Помощь пришла, откуда не ждали. Учительница труда взяла меня на по­руки. То есть поручилась за меня, хорошую и прилежную ученицу, что ни за что и никогда... А может, скандал не нужен был школе. А может, дед-ге­нерал позвонил какой-нибудь шишке. Но меня оставили в школе, где я бла­гополучно отучилась и даже, представьте себе, вновь рисовала стенгазеты.

    Такая вот история. С премиями меня ещё "прокидывали" сто миллио­нов тыщ раз. И каждый раз хотелось выбежать из зала в слезах и что-ни­будь порвать.

    Но жизнь учит. И я сидела в зале до самого конца, широко улыбаясь на камеры, пока не наградят самого последнего конкурсанта. С Андрюшкой, ко­нечно, ничего у нас не было; оказалось, что у него роман с той самой Ри­той. Как я могла не заметить? Удивительно. После школы они поженились, и Андрюха стал православным священником; с матушкой Ритой у них шес­теро детей и единственная из нашего выпуска крепкая семья.

   А торт "Сказка" я с тех пор не ела. Как-то не хочется.

 

Татьяна Грибанова

    ГРИБАНОВА Татьяна Ивановна родилась в деревне Игино на Орловщине. Окончила Орловский пединститут. Автор нескольких книг стихов и прозы. Лауреат Губер­наторской премии (Орёл), премии им. Е. И. Носова, премии им. А. Платонова "Ум­ное сердце" и др. Живёт в Орле.

 

«ЗАБЫТАЯ ЗИМА»

рассказы

 ХОРОШО-О!

    Льняной, ласковый до истомы вечер. Самая пора закруглиться бы с днев­ными хлопотами. Всё равно на крестьянском подворье их бесконечная вере­ница. Но сидеть за просто так, о том о сём — ни о чём калякая, на лавоч­ке у ворот — дело для меня великотрудное, скажем, даже непосильное. И потому отправляюсь в чулан, прихватив пару вёдер, нанизываю их на ко­ромысло, обустраиваю на плече.

    Родник у нас под Мишкиной горой, в самой низине. Спуститься к нему можно пологой, выбранной в земле и обнесённой дубовыми кругляшами ле­стницей. Сладил её пару лет назад дядька Николай, муж моей тётки Нинилы. По крутояру ему, а тем более, тётке с полными ведёрками не поднять­ся, вот он и исхитрился, обустроил пологий спуск.

    Можно, конечно, сбегать на ключ и по этой, обросшей диким сливняком стёжке, но лично я не испытываю, проходя в стеной стоящих зарослях, ни малейшего удовольствия.

    Другое дело — выйти на гору, на самое крутолобье. Вниз и смотреть страшно, зато какая красотища открывается — дух захватывает. Хоть в ка­кую сторону взгляни, на дальние-предальние вёрсты — всё как на ладони ви­дать. И пока ещё имеется "порох в пороховнице", ни за какие коврижки не променять мне этот обрывистый спуск, где и правду можно голову свернуть, на степенную "пенсионную" лесенку.

    Не было ещё и дня, чтобы я, отправляясь на ключ, не задержалась бы на этом верхотурье, не присела бы, сбросив в анисы коромысло и ведёрки, хоть на пару минут.

    Сердце замирает — какая ширь! И в предвечерних далях уже мигают, мигают, словно роятся светлячки, огоньки окрестных деревень. Вон через Облогу, на левом берегу Кромы у песчаного, покрытого мелкой галькой при-плёска — Гавриловка. А там, западнее и чуть подальше — Выдумка. Обер­нёшься — через речку от крохотного посёлка Степь всего несколькими огонь­ками подмаргивает Старо-Гнездилово.

    Отсюда, с горы, кажутся роднее и куда ближе — рукой подать! — умы­тые лазурью небеса. Простор земной, простор небесный и я... Сижу тут на крутояре, обхватив колени руками, обо всём на свете позабыла. Слушаю, как внизу пожуркивает, омывая валунки да камушки, парной, в песочных рыжинках Жёлтый; как суетятся, обустраиваясь на ночлег в своих глинис­тых норках, ласточки-береговушки.

    Отрадно!.. В низинном краю, где-то у Чичинёвой хаты, то нежно мур­лычет, то балагурит баян. Наверно, Мишка в клуб навострился. И когда его только какая-нибудь деваха окрутит?

    А вечер ниже, а синева гуще... Пора и на ключ, а то и впрямь потемну назад не взберусь.

    Обратно — это тебе не вниз налегке да катушком. Но в ведёрках — не в тягость — в одном серебрится молодик, а из другого, наполненного всклень, выплёскивается звёздная россыпь.

    И глаза, знаю себя, светятся нежностью, и на душе — светлее светлого: "Боженька щедрый! Спасибо Тебе за этот вечер, за эту поднебесную гору, за радость видеть и ощущать Твой непередавамо чудный мир!"

    Ушла и забыла попрощаться с Мишкиной горой. Не простилась, у нас говорят, значит, обязательно вернусь, встретимся!

 

 

Захар Прилепин

«ВЫСОЦКИЙ КАК НАШ СОВРЕМЕННИК»

      Не так давно на телевидении мне довелось поговорить о Высоцком. О том, как сложилась бы его судьба, если б он - это невозможно по многим причинам, но гипотетически - дожил до наших дней.

     Наверное, хорошо, что Владимир Семенович не увидел всего этого, ска­зал я. Парадокс, который сейчас возмутит многих: но именно Высоцкий и есть символ советской эпохи, один из главнейших, наряду с Гагариным, Жуковым и книгой "Как закалялась сталь". Советской, а не антисоветской.

   И все его сотни песен о героических советских людях, и его ответ на во­прос, кого он считает центральной исторической фигурой (Ленин), и его ответ на вопрос о любимой песне ("Вставай, страна огромная...") - тому порукой.

      В 1937-м и 1938-м появилась на свет целая плеяда литераторов, зачатых в год сталинского запрета абортов - эти люди осчастливили русскую культу­ру: но сколько ни думаю о них, они никак у меня не объединяются в одно по­коление.

     Это же все плюс-минус ровесники: Владимир Высоцкий, сценарист Ген­надий Шпаликов, писатель Венедикт Ерофеев - тот самый Венечка, а ещё прекрасный поэт Евгений Маркин - их всех давно нет с нами. Но недавно ушедшие Белла Ахмадулина и Владимир Маканин - тех же лет рождения. И живущие с нами, дай им Бог здоровья, Александр Проханов, Андрей Битов, Юнна Мориц и Александр Дольский - того же призыва.

     Когда перечисляешь все эти имена - кажется, что расстояния между ни­ми огромные. На самом деле иные из них могли мимо друг друга проходить еще в пацанском возрасте на московских улочках.

     Бежит себе малолетка Высоцкий - а мимо пробегает малолетка Проханов: сверстники. Может быть, даже в футбол играли в московском дворе. Сталин ещё был живой. Невозможно себе вообразить.

Высоцкий умер очень давно, в позапрошлой жизни.

     Он умер до айфонов, до войны на Донбассе, до программы "Дом-2", до первой чеченской и до второй чеченской, до расстрела Дома Советов, до распада СССР, до слова "перестройка".

     Алла Пугачёва, которая живёт уже триста лет, ещё не записала своих пер­вых звёздных пластинок - а он уже умер. В год смерти Высоцкого Борис Гре­бенщиков только-только выпустил свой первый полноценный альбом - а Гре­бенщиков уже лет пятьсот поёт.

     Представляете, как давно умер Высоцкий? Даже второй "Терминатор"
ещё не вышел тогда. Сергей Безруков ещё ни одной роли не сыграл. Доисто-
рическое время.

    Представляете, если б он дожил до "перестройки"? Когда все его друзья, за исключением разве что Николая Губенко и ещё двух-трех, на все голоса за­кричали о том, как это правильно, что развалилась эта рабская страна - со­ветская, российская, холопья империя, - туда ей и дорога.

     Нашёл бы он в себе силы сказать: "Нет, ребята, всё не так!"?

  Или сидел бы в день расстрела Дома Советов между Лией Ахеджаковой и кем там? - Собчаком? Кохом? Бурбулисом? - и говорил бы: "Да, надо раз­давить гадину!"

    И Борис Абрамович Березовский вручал бы потом "Владимиру Семёновичу государственные награды и первое собрание сочинений в золотом тиснении.

    И Борис Николаевич Ельцин обнимал бы Высоцкого за плечо беспалой ру­кою и рассказывал бы на ухо, улыбаясь своей удивительной, во все лицо, улыбкой, как они, партийцы, уже знавшие, как все будет, слушали его "Охо­ту на волков" в бане и пили за свободу, понимаешь? "За нашу, Володя, с то­бой свободу!"

     Так было бы? - вот таким резонным вопросом задавался я.

     И сделал вывод: хорошо, что не дожил. Не дожил - и выжил в итоге.

    А если б он ещё и до наших дней дотянул? Года до 14-го, в котором сами знаете, что началось.

    Нет, с одной стороны, другу Высоцкого - Михаилу Шемякину - всё понят­но и про крымнаш, и про всё остальное. Всё отлично у Шемякина уложено в голове.

    С другой стороны, зашёл я как-то в ЦДЛ, в 2014 году, а там сидят Игорь Кохановский и литератор Дмитрий Быков: кажется, это был последний раз, когда мы поздоровались с ними.

    Кохановский помните, кто такой? "Мой друг уехал в Магадан, снимите шляпу, снимите шляпу". Легендарный друг Высоцкого, с самой юности, бли­же не бывает.

    И то ли Быков спросил у Кохановского, то ли сам он не сдержался и стал уверенно цедить, что за воровство Крыма Высоцкий проклял бы всех, кто тут радуется этому. Так и сказал. И Быков кивал довольно.

    Высоцкий, помню, в фильме 1967 года "Война под крышами" играл поли­цая на свадьбе. А спустя 50 лет вдруг стал бы за потомков полицаев болеть и волноваться - вот история, да?

     Я улыбнулся и встал из-за столика: да ну вас, - подумал.

   Оглянулся ещё раз и вдруг вообразил себе, что сидит Владимир Семено­вич меж этими вот двумя, и чуть не перекрестился. Потому что креститься на­до, когда что-то несусветное кажется.

     Нет, можно представить Высоцкого, снявшего шапку у монумента репрес­сированным. Но если представляю, как он поёт "Протопи-ка мне баньку по-чёр­ному", а в толпе стоят и подпевают - кто там? - все вот эти лица, которых да­же перечислять нет сил, - и что-то ломается внутри: нет, не может такого быть.

   Но с Окуджавой случилось же! Это же теперь умещается в голове - что че­ловек, написавший "Десятый наш десантный батальон", говорил, что Басае­ву нужно памятник поставить! Но он так говорил. Он говорил, что наблюдал пожар в Доме Советов как самый интересный сериал.

    Можно вообразить себе Высоцкого, рассуждающего о том, сколько лю­дей загубили в штрафбатах, но вообразить себе его, говорящего, что лучше б немцы нас завоевали - мы баварское пиво пили бы тогда, - нельзя: что-то опять ломается внутри, в голове. Чтоб он - и такое сказал? Чтоб он, вослед за Людмилой Улицкой, повторил: "Французы, в отличие от наших, сберегли своих", - разве это возможно? Он, сын фронтовика, который, как в песне он пел, зажигалки на крышах тушил?

     Но ведь Окуджава - он сам воевал! Он-то смог!

     И что со всем этим знанием делать?

    У нас другой пример есть - еще одна легенда - Александр Городницкий, который сначала написал пророческую песню про Севастополь, который вернется домой, - а потом вдруг выступил на очередных выборах за партию 'Яблоко", которая собирается вернуть Севастополь обратно. Как у него всё это совмещается в голове, у Городницкого, кто-нибудь знает?

    Как Высоцкий повёл бы себя, когда, с одной стороны, едва ли не все -понимаете, едва ли не все его друзья?! - а с другой стороны - единицы, - ну да, Губенко, ну, быть может, ещё Иосиф Давыдович Кобзон, который на прежних святынях ритуальных танцев не танцевал, и всё тот же Проханов, с которым, может быть, Владимир Семенович играл в футбол. Но скорей все­го, не играли они ни в какой футбол.

   Что сделал бы Высоцкий? Нет ответа.

   Высоцкий умер и все противоречия разрешил. Советские врачи, выводя его из бесконечного запоя, подсадили всенародного Володю на наркотики, наркотики Володю убили, и теперь у нас сомнений нет. А догадки наши ниче­го не стоят. Что мои, что Кохановского.

* * *

    Но даже эти мои вполне резонные вопросы вызвали невероятный шум и негодование в рядах поклонников Владимира Семёновича. Да как я посмел, как я мог?! Володя наверняка был бы за наших, иначе и не могло быть.

   Слушайте, я только рад был бы такому ходу событий.

    Но ведь Владимир Семёнович всё-таки считал ввод войск в Будапешт и в Прагу позором советской системы: а там имели место куда более слож­ные процессы, ибо Будапешт и Прага, чтоб из дня сегодняшнего было понят­но, переживали примерно те же процессы, что и Киев четыре года назад.

    А ввод войск в Афганистан? Рассказывают, что Высоцкий буквально ры­дал от негодования: вот русские пришли и убивают афганцев.

  То есть, прямо говоря, Владимир Семёнович являлся носителем созна­ния, в целом характерного для "шестидесятников": с их удивительной верой в то, что войск не вводит, а зло повсюду сеем мы, советские.

    Собственно, наша прогрессивная интеллигенция или люди, выдающие себя за интеллигенцию, до сих пор в этом уверены.

   Двадцать пять лет понадобилось населению России в целом, чтоб осо­знать, наконец, масштаб провокаций и, давайте без экивоков, преступлений, свершенных прогрессивным миром в целях передела мира и наживы, - снос суверенных режимов, поддержка откровенно преступных их "сукиных детей" на самых разных континентах, ввод войск куда только вздумается и прочее то­му подобное.

    В 1987-м и даже в 1993 году население России и тем более наша интел­лигенция, буквально влюбленная в Запад как образец мироустройства, лю­бые разговоры на эту тему считали признаком пещерного сознания.

    Упрямо твердивших противоположные вещи Эдуарда Лимонова или Алек­сандра Проханова, Сергея Кара-Мурзу или покойного философа Александра Зиновьева, или историка и филолога Вадима Кожинова старались в прилич­ные места не допускать.

   Высоцкому, как минимум, пришлось бы очень и очень сложно в те годы.

    Разрыв со своей средой - вещь сложная, мучительная, зачастую просто невозможная.

    Простые ведь вещи говорю? Так откуда такое неистовое желание защитить "нашего Володю"?

    Володя - общий. Давайте будем честны с Володей. Он фарисейство и лу­кавство не выносил.

    А вот отыграться за то, что его не публиковали, на каком-то этапе ему могло бы захотеться.

* * *

    Помните, как нам гоняли бесконечную историю про то, как советские чи­новники Высоцкого запрещали и загубили наконец святого человека?

    Высоцкий, между прочим, с 1964-го по 1980-й был одним из ведущих ак­теров Театра на Таганке в Москве - театр этот был одной из визитных карточек Страны Советов, попасть туда было невозможно - ни зрителям, ни артистам, желавшим стать такими же небожителями - как эти вот, играющие там.

    Высоцкий в тридцати фильмах сыграл - несколько из них до экрана не до­шли, - но ведь был танкист Володя в фильме 1966 года "Я родом из детства", была "Вертикаль" 1967 года, где он спел пять своих песен, в 1968 году вышли сразу "Служили два товарища" и "Хозяин тайги", а потом ещё были "Опасные гастроли" 1969 года, "Четвертый" 1972 года, "Плохой хороший человек" 1973 го­да, "Бегство мистера Мак-Кинли" 1975 года - и везде заметные роли, и глав­ная роль в фильме 1976 года "Сказ про то, как царь Пётр арапа женил", и "Ма­ленькие трагедии", конечно, и "Место встречи изменить нельзя".

    Да на него, запрещённого, вся страна смотрела 25 лет подряд. Он пол­торы тысячи концертов дал - и за огромное их количество его посадить мог­ли - потому что там невесть что творилось с бухгалтерией. Но не сажали же, глаза прикрывали на всё это.

    А посадили бы? Чего вы кричали бы тогда? "Вор должен сидеть в тюрь­ме" - как многие из нас радостно кричат чуть что, или, напротив, стали бы ут­верждать, что советская власть невинного Володю загубила?

    А на гастроли как он ездил - советский запрещенный артист, с которого КГБ якобы глаз не спускал: во Францию, в Польшу, в Германию, в Венгрию, в Болгарию, в США, в Мексику, в Канаду и даже на Таити? И на телевидении выступал там, и концерты давал огромные.

   Вот как его держали и не пускали, сил не было никаких всё это терпеть.

   Похоже всё это на запрет?

    Вообразите себе нынешнего артиста - который дал полторы тысячи кон­цертов, из них половину на стадионах, а налоги платит через раз, а то и че­рез два, ездит на самой дорогой машине в Москве, снимается каждые два го­да в шедевральном фильме, который смотрят по десять миллионов человек, а то и по пятьдесят миллионов, играет в театре, известней которого нет, -и говорит: загнобили меня, загнобили, власть кровавая, тираническая вздох­нуть мне не даёт!

    Да нынешние артисты, 99 из 100, душу бы продали за то, чтоб Высоцким пожить хоть недельку. Запрещённым, затравленным, загнанным.

    Не утверждали его на какие-то роли? Да любого артиста, самого распре­красного, один раз утверждают, а два раза нет - Высоцкий что, был Аль Па­чино и Роберт де Ниро в одном лице? Он был хороший, крепкий артист. Мог подойти режиссеру, мог не подойти.

    В "Ну, погоди!" Высоцкого не утвердили роль волка озвучивать, а Папа­нова утвердили. И что, Папанов - хуже волк, чем Высоцкий?

   Высоцкого пробовали на роль Остапа Бендера - вы действительно дума­ете, что из него получился бы лучший Бендер, чем из Юрского или Андрея Миронова?

* * *

   Остаётся одно - стихи его не печатали, да. Знаете, придётся ещё одну вещь сказать.

    Высоцкий - огромная личность. Высоцкий - миф. Истинный, почти не­возможный, огромный. Такая, как у него, слава - только у "Битлз" была в его время на всю планету.

    Высоцкий в нашем доме звучал, сколько я себя помню, и едва начали вы­ходить и книги о нём, и его сборники - они тоже неизбежно приобретались. Хотя, воспитанный на классической поэзии, я довольно быстро для себя ре­шил, что великие песни вовсе не означают, что сочинены они на великие сти­хи. Как и в случае "Битлз", кстати.

   И отцу моему, и матери эта нехитрая истина тоже быстро открылась, что вовсе не убавило нашей любви к Высоцкому, но я точно ни разу не помню, чтобы кто-нибудь перечитывал Владимира Семёныча ради того, чтоб пере­честь. И тем более не было случаев, чтоб мы всерьёз говорили про его по­эзию или про прозу - он ведь ещё и прозу писал.

    Высоцкий как личность, как цельность много круче самого себя, поделен­ного на разные составляющие, - я до сих пор зачарован его образом, его силой, и он по-прежнему меня удивляет, этот тип, - но вот когда начинается «через запятую перечисление "Пушкин, Есенин, Мандельштам, Высоцкий..." «и "Достоевский, Максим Горький, Шаламов, Высоцкий..." - сразу хочется вак-то людей угомонить.

    Не надо, слышите. Высоцкому хватает любви и славы и без ваших пере­числений. Всякому своё место, а его место и без Пушкина с Есениным - не стыдное.

   Помнится, когда на заре "перестройки" вышла известная вполне себе критическая статья Станислава Куняева о Высоцком, - Куняева едва не разо­рвали на части. Конечно, это всё от зависти, решил сразу мильён читателей. Или десять миллионов сразу.

     А Куняев был, в сущности, прав.

    Высоцкий, что называется, открыл ящик Пандоры, когда начал смешить своего слушателя, - чтоб нравиться этому слушателю, его среднему вкусу, -не повышая планку для слушателя, а понижая.

   Куняев приводил в пример эту известную песню Высоцкого: про Лукомо­рье, которого и след простыл. Найдите, послушайте.

   И Куняев очень спокойно объясняет: так нельзя делать. Это классические стихи Пушкина, которые воспитали целые поколения русских людей. Это - святое. И если мы сегодня начинаем высмеивать это, завтра приходят смеха­чи всех остальных мастей, которым смешно вообще все: русский солдат, рус­ская женщина, русские святыни, Россия как таковая. И они пришли ведь.

   Очень часто повторяют, что Высоцкий - это Есенин второй половины века.

   Нет, ребята, Высоцкий это не Есенин. Есенин был великий новатор сти­ха, поэтический гений. И, главное, Есенин никогда не пытался понравиться своему читателю - он с самого начала работал для высочайшего суда поэзии, где и словом оступиться было нельзя.

    Представить себе Есенина, сочиняющего сатирические куплеты про пуш­кинское Лукоморье, - невозможно.

    Мне говорят: да одни только военные песни - явное доказательство того, что Высоцкий - великий поэт.

  Советские военные песни - это отдельная, требующая серьёзного разго­вора история. И "Тёмная ночь", и "Эх, дороги...", и всё та же "Вставай, стра­на огромная" - песни великие. Но никто ведь не будет всерьёз говорить, что написавшие стихи к этим песням Владимир Агатов, Лев Ошанин и Лебедев-Кумач - великие поэты?

     Задумайтесь об этом. Поищите сами ответы - почему.

   Самый лучший Высоцкий - это Высоцкий последних лет, когда ему уже не хотелось нравиться кому-либо, когда сочинил он "Райские яблоки" и "Кони привередливые". Когда он не с легковерным слушателем стал разговаривать, а с ангелами и с апостолами.

   Это - классика.

    Давайте любить Высоцкого таким, какой он есть. Не возвеличивать его там, где места ему нет, и не отрицать того, что любимей его у русских людей долгое время не было никого.

    Впрочем, у этой славы есть, увы, оборотная сторона. Пройдёт десятиле­тие, другое, третье, и значение Высоцкого приравняется в глазах новых по­колений к значению предыдущих всенародных любимцев - скажем, Леонида Утесова, или Александра Вертинского, или Шаляпина. И неважно, что Вер­тинский сам писал себе песни, а Шаляпин пел чужие. Мог бы и свои петь. И слава у него была не меньше, чем у Высоцкого. Но много ли эти исполни­тели значат для современного молодого человека? Нет, немного.

    И у Высоцкого будет та же самая ниша - для специалистов. Потому что Высоцкого можно только слушать. Читать его, в сущности, куда меньше смыс­ла. Слух человека стремительно перестраивается - и расстроенная гитара

    Владимира Семёновича уже не будет иметь и миллионной доли желающих её послушать.

    А Есенин, Блок или Пушкин останутся на том же месте, что и были. Пото­му что они от саунда не зависят. Они все - в слове. Их слово - самоценно.

   Погоня за прижизненной славой и, главное, игра на понижение ради то­го, чтоб нравиться большему количеству людей, оборачивается тем, что боль­шая часть этой славы уходит вместе с твоими современниками.

    Да, лучшее из написанного Высоцким - десяток, два десятка текстов - ос­танется как факт русской литературы. Но через полвека значение Высоцкого и значение Станислава Куняева, при всём том, что первого слушали десятки миллионов, а второго читали даже не десятки тысяч, а считаные тысячи, - срав­няется. Это будут вполне себе равноценные - на взгляд историка - фигуры. С литературоведческой точки зрения Куняев в известном смысле даже любо­пытнее, а во многом, как мыслитель, - прозорливее и глубже.

    Не почтите всё мной сказанное за кощунство, я не хочу никого обидеть. Я, как и вы, Высоцкого люблю.

     Просто так будет, и это неизбежно.

   Однако как символ эпохи Советской Владимир Семёнович Высоцкий ос­танется до тех пор, пока мы помним это время и все его победы и трагедии.

 

 

 

 

                                                                                                '

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

 

 


 

 

 


 

 

Журнальный столик. Март 2018. Gala Биография

 

    Великий изобретатель и мыслитель Никола Тесла, статью о котором непременно прочтите в этом номере, предсказывал развитие цивилизации с удивительной точностью. Одно из его предсказаний – женщина будет управлять государством. Он сделал его 110 лет назад, увидев 8 марта 1908 года в Нью-Йорке многотысячную демонстрацию женщин, первую в истории, с лозунгами о равноправии. Тес­лу, боготворившего женщин, такое будущее пугало. 

В интервью старейшей техасской газете Galveston Daily News в 1924 году он признался, что примет власть женщины-президента при одном условии:

«О, это должна быть богиня, внезапно сошедшая на землю. Она должна быть красивой во всех отношениях, умной, духовно богатой. Под руководством такой женщины на нашей планете, думаю, наступили бы мир и процветание. История показала нам много примеров выдающихся женщин, которые влияли на развитие цивилизации. Среди них были и матери известных людей. Но эти женщины, совершая свои величайшие поступки, не подавляли мужчин и не пытались с ними конкурировать. Женщины – очень сильные чувствительные существа и на уровне инстинктов понимают всю свою силу. Но они не должны испытывать чувство превосходства над мужчинами. Это может погубить весь женский пол».

    Другой герой этого номера, Ален Делон, был лаконичнее: «Мы пытаемся сделать невидимой разницу между мужчинами и женщинами, а между тем эта разница прекрасна».

Сергей Козицкий, главный редактор.

 

Актер Иван Колесников переживает новый виток успеха: в начале года в прокат вышел фильм «Движение вверх» - о триумфе советских баскетболистов на Олимпиаде-72, - побивший все рекорды сборов отечественного проката.

    Ивану досталась роль Александра Белова, талантливого спортсмена, благодаря которой актер, до этого игравший и в театре, и в кино, фактически перезапустил собственную карьеру. «Надо было, чтобы жизнь меня сначала окунула, а потом направила вверх», - говорит он.

«История фильма «Движения вверх» - это не толь­ко про то, как нашим ребятам повезло и они забили на добавленных трех секун­дах. Это история тренера и его помощника, которые добились этого дополнительно­го времени, этого пацанского броска Са­ши Белова. Кино должно быть немного мифологизацией, иначе это не кино. Это даже на стиле игры в фильме отразилось: в те времена играли гораздо медленнее, ба­скетболисты были не такие раскачанные, это сегодня огромные парни бегают, фин­ты делают, летают - показать то, как это было тогда, получилось бы не так зрелищ­но. Так что здесь можно сделать все лучше, быстрее, красивее.

Единственное, чего должно быть в меру, - это патриотизма».

Беседовал Андрей Захарьев «ДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД»

 

Его друг писатель Марк Твен называл его «властителем молний», а знаменитый Резерфорд - «вдохновенным пророком электроэнергии». Его изобретения во многом предопределили развитие человеческой цивилизации. Его современники говорили: Никола Тесла - «человек, который изобрел XX век». Многие наши современники считают, что он «изобрел» и век XXI.

    Он изобрёл систему переменного тока и электродвигатель переменного тока, которой мы сейчас пользуемся, высокочастотные генераторы и трансформаторы. Он, задолго до Маркони и Попова изобрёл радиопередатчик и мачтовую антенну.

Тесла автор более 800 изобретений, хотя запатентовал он лишь 300. Но всё это он считал только прелюдией к последующим великим открытиям. Он хотел разработать способ передачи энергии на расстояние в промышленных масштабах, получение энергии из мирового пространства, а также управление геофизическими процессами с помощью резонанса. К сожалению, все эти замыслы ему не удалось воплотить в жизнь.

    Сто лет назад имя Теслы было у всех на слуху. Не только как создателя более совершенного электродви­гателя. Говорили о - тогда удивительных изысканиях ученого в сфере беспроводной передачи энергии, о машине телепортации и даже о расшифровке сигналов с Марса и экспериментах по оживлению мертвых тканей в высокочастотных электромагнитных полях. Последствиями ею смелых экспериментов считали землетрясения и даже так называемое падение Тунгусского метеорита. Не удивительно, что большая часть его творческого наследия до сих пор хранится в секретных архивах спецслужб.

Эдда Забавских «ЛЮБОВЬ К ЭЛЕКТРИЧЕСТВУ»

 

Выдающийся русский художник Борис Кустодиев, чье 140-летие отмечается 23 февраля, сумел создать на своих полотнах удивительный мир, где живут красивые добрые люди, где вкусно пьют и едят, где ярко светит солнце, искрится ослепительно-белый снег. И чем художнику становилось хуже - в тридцать лет он оказался прикован к инвалидному креслу, - тем радостнее и красочнее была жизнь на его полотнах.

    Борис Кустодиев отца почти не помнил - кандидат богословия, преподаватель Астраханской духовной семинарии Михаил Лукич Кустодиев умер через год после рождения сына. В семье помимо Бориса подрастали еще две девочки, Саша и Катя, денег не хватало, и Михаил Лукич подрабатывал уроками. Холодной осенью простудился и умер в 37 лет, оставив вдову, Екатерину Прохоровну, которой не было еще и тридцати, с четырьмя детьми - младший, названный в честь отца Михаилом, родился через несколько месяцев после смерти отца - и 50 рублями пенсии на потерю кормильца.

    На учебу детей денег у матери не было, но Борису повезло - как сына умершего преподавателя его в девять лет приняли в Астраханское духовное училище, а потом в семинарию. Учился он посредственно, но по рисованию бы лучшим в классе. С пяти лет не выпускал карандаш из рук, любил изображать на бумаге все, что видел. Художником Борис решил стать в 11 лет, когда сестра Катя, увлекавшаяся искусством, взяла его на выставку картин столичных художников из Товарищества передвижных выставок.

   Картины заворожили мальчика. Второй раз он испытал это чувство, когда на каникулах отправился в гости к дядюшке в Петербург и попал в Эрмитаж. И каково же было его счастье, когда Катя посоветовала ему брать уроки рисования и познакомила с выпускником Петербургской академии художеств Павлом Власовым.

Власов, больший, сильный, с зычным голосом, происходил из казаков. Несмотря на некоторую грубоватость, он отличался необыкновенной добротой, а главное, у него был особый дар - он умел распознать в ученике талант и помочь этому таланту развиться. Власов научил Бориса всюду носить альбом и карандаш и зарисовывать все интересное. Способный ученик быстро осваивал и акварель, и масляные краски. И однажды Павел Алексеевич сказал ученику: «Хватит терять время. Подавай документы в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. А не получится в Москве - езжай в Петербург, в Академию художеств».

    Власов умел уговаривать, вот и Екатерину Прохоровну он убедил, что из семинарии Борису нужно уходить, в живописи его ждет блестящее будущее. Жаль, поздно это сделал. В Московское училище принимали учащихся только до 18 лет, а Борису уже исполнилось 18. Путь был один - в Петербург, в Высшее художественное училище при Академии художеств.

Ирина Опимах «ЖИТИЕ КУСТОДИЕВА»

 

Ален Делон и Роми Шнайдер прожили вместе шесть лет. Их любовь казалась окружающим дикой, странной и жестокой. Все любовались самой красивой парой европейского кино, но никто не удивился, когда они расстались... Кроме, пожалуй, самой Роми Шнайдер, которая так и не смогла разлюбить Алена Делона.

    Они познакомились в аэропор­ту летом 1958 года. Девятнадцатилетняя Роми Шнайдер уже успела стать самой популярной актрисой Германии и Австрии. Двадцатидвухлетний Ален Делон снялся в двух неудачных фильмах и был, по сути, просто очень красивым актером, которому дали еще один шанс: сыграть возлюбленного Роми в фильме «Кристина».

Ему было приказано произвести наилучшее впечатление на будущую партнершу и вручить ей, а также сопровождающей ее матери цветы. Позже журналисты писали, будто Ален и Роми влюбились друг в друга с первого взгляда. Нет, с первого взгляда они друг друга возненавидели.

    Говорили, что ни одно фото, ни даже ки­нопленка не способны передать того ошеломляющего впечатления, которое производил юный Ален Делон. Писатель Паскаль Жарден оставил такой его словесный портрет: « Глаза инквизитора или распятого Христа, широкие плечи, тонкие густые темные волосы, четко очерченный, словно на книжной иллюстрации, овал лица – то ли прелата, то ли безумного ангела».

   Роми была потрясена и отчего-то сразу ис­пугалась, что влюбится в партнера по съем­кам. Она повела себя надменно, нарочито снисходительно. «Он был намного более красивый, намного лучше причесанный, намного лучше одетый, чем мне бы хоте­лось», - вспоминала Роми. Делон просто отдал цветы и ушел, про себя назвав Роми «надменной немецкой гусыней» и словами покрепче, которым научился в армии. Съемки фильма проходили в Булонь-Бий-анкуре под Парижем. Роми была вопло­щенная немецкая аккуратность и пункту­альность. А в Делона словно бес вселился. «В Париже я познакомилась с настоящим Аленом, колючим, импульсивным, дико­ватым юношей, который не расставался с джинсами и рубашкой, всегда опаздывал на съемки, носился по городу на своем «Ре­но» и рассказывал невероятные истории. С первого дня съемок мы находились в со­стоянии войны и так цапались друг с дру­гом, что от нас летели пух и перья. Жан-Клод Бриали напрасно старался нас при­мирить», - вспоминала потом Роми. Иногда режиссеру казалось, что придет­ся менять Делона на другого актера. Но когда эти двое оказывались перед камерой – между ними словно искра проскакивала.

Елена Прокофьева «ОСТАВЛЯЮ СЕБЕ ТВОЕ СЕРДЦЕ»

 

Читайте журнал онлайн: http://journal-onlain.ru/journal/6073-gala_biografiya_3_mart2018.html

 

 

Журнальный столик. Март 2018. Огонёк

Международный день счастья отмечают 20 марта. День-то международный, а вот рецепты счастья у каждого народа свои. Как обрести душевную гармонию по-японски, рассказывается в книге "Икигай. Смысл жизни по-японски", отрывки из которой публикует "Огонек".

    Икигай — японское слово, обозначающее удовольствие и смысл жизни. Оно состоит буквально из ики (жить) и гай (причина). В японском языке это понятие настолько широко распространено, что люди пользуются им каждый день, порой не осознавая, что оно имеет особое значение. Чтобы объяснить сущность икигай, иногда говорят: "Это то, ради чего вы встаете по утрам". Японцам не нужны грандиозные мотивирующие схемы — в повседневной жизни они скорее полагаются на маленькие ритуалы.

Так, Кен Моги разложил феномен по полочкам, выделив пять принципиальных основ икигай

1.    Начинать с малого

2.    Освободить себя

3.    Стремиться к гармонии и устойчивости

4.    Радоваться мелочам

5.    Быть здесь и сейчас

    Икигай дает нам важный урок. В мире, где ценность человека определяется его успехами, многие люди ощущают чрезмерное давление. Вам может казаться, что ваша система ценностей имеет право на существование, только если эти ценности можно перевести в повышение по службе или выгодную инвестицию. Ну что ж, расслабьтесь! Вы можете обратиться к икигай, жизненному принципу, который не требует никому ничего доказывать.

 «СЧАСТЬЕ КАК ВЫБОР»

https://www.kommersant.ru/doc/3569942

 

В 2005 году Олег Табаков посетил малую родину — город Саратов. Он родился здесь в 1935 году. Здесь учился и здесь впервые сыграл на сцене. К Табакову всенародная слава пришла еще в юности, и начало его творческого пути кажется чем-то заранее предрешенным. На самом деле важнейшую роль в судьбе актера всегда играет случай. Корреспондент "Огонька" сопровождал Олега Павловича в этой поездке и записывал его воспоминания, незначительные реплики или шутки.

    За свою долгую жизнь Олег Табаков дал множество интервью — насмешливых или, наоборот, серьезных, глубоких, проникновенных; в том числе и в "Огоньке". Но особенно нам дорога одна беседа — не самая знаменитая и даже отнюдь не объемная. Однако, когда пришла печальная весть, мы вспомнили именно о ней.

«КАЖЕТСЯ, ВООБЩЕ НЕ УСТАЮ»

https://www.kommersant.ru/doc/3569928

 

На окраине Костромской области бывший москвич пытается пропагандировать раздельный сбор отходов. Но местные предпочитают выбрасывать мусор в лес. Почему — разбирался "Огонек"

    Два года назад на двери единственного магазина деревни Высоково, что в Кологривском районе Костромской области, появилось писанное от руки объявление: "Кто желает принять участие в программе по раздельному сбору мусора?". Так как звонков по указанному номеру не последовало, через неделю была сделана приписка: "А за деньги?". Откликнулись местные пьяницы, решившие сдавать в переработку опорожненные ими же пластиковые бутылки.

— Телефонов у этих колдырей нет. Я когда в Высоково заезжал, всегда спрашивал: собрали? Не, не собрали. Так все лето прошло, пока у них мусор набрался,— вспоминает автор затеи Алексей Иванов.

К осени эколог-энтузиаст вывез из их дома целый тракторный прицеп бутылок и консервных банок и оставил хозяевам несколько сторублевок. Начало программе утилизации в отдельно взятой деревне было положено.

    Кологрив еще 100 лет назад был символом глухого провинциального захолустья. Именно в этом контексте городок дважды фигурирует в "Двенадцати стульях". И это самое значительное его упоминание в русской литературе.

Сегодня этот городок, пожалуй, самый недоступный райцентр европейской России. Вроде и до Москвы недалеко, но никакой транспорт сюда не ходит. Зато леса здесь глухие, заповедные. Позапрошлой зимой сильно расплодились волки. Резали собак по деревням. Пришлось охотникам взяться за оружие. А был случай — звери мужика разорвали прямо на автобусной остановке (это когда автобус еще ходил). Говорят, что где-то в кологривских дебрях притаился снежный человек, любители непознанного периодически собирают экспедиции на его поиски. Понятно, что в этих необъятных лесах мусор, который вываливают туда местные жители, вроде бы растворяется.

— Я-то вижу, что лес мусором завален, а местные этого не замечают,— рассуждает Алексей Иванов.— Им кажется, что грязи даже меньше стало. Дело в том, что люди на машины сели. Раньше все пешком ходили и, как 100 лет назад, валили мусор за околицу. А теперь едут на охоту или за грибами, берут мешок мусора и там под елку в лесу бросают…

Никита Аронов «ОТВЕЧАЮЩИЙ НА ОТБРОСЫ»

https://www.kommersant.ru/doc/3569932

 

Всегда молодому, не потерявшему уменье удивлять и удивляться Александру Городницкому — 85. Накануне юбилея "Огонек" встретился с поэтом, бардом и ученым в одном лице.

    — Вы один из основоположников жанра авторской песни, который возник в нашей стране в 60-е годы и продолжает жить сегодня не только в России, но и во всем мире. Почему этот жанр так увлек людей? Почему люди, меняя профессии и страны, продолжают так упорно держаться за эти песни, держаться за свое прошлое?

— Ну, потому что, во-первых, авторская песня — самый доступный демократический вид искусства, звучащей литературы, для которого нужен самый простой инструмент — гитара. А во-вторых, еще и потому, что авторская песня является чисто национальным видом искусства в России, где к песням сакральное отношение. Она унаследовала русские народные песни, с одной стороны, и городской романс — с другой. Ее характерная особенность, труднодоступная для эстрады,— доверительность интонации. Для меня авторская песня началась именно с этой щемящей душу интонации еще задолго до Окуджавы. В городе Омске, куда я попал еще мальчишкой, эвакуированный с дистрофией из осажденного Ленинграда по ладожской трассе, я увидел в 1944 году фильм "Два бойца". И услышал, как Бернес поет "Темную ночь". С той поры "Темная ночь" была и остается моей самой любимой песней. Все дело в интонации. 

Эта доверительность, интимность интонации в авторской песне, разговор о самом главном, разговор о каких-то задушевных делах сохраняется, и он необходим людям на фоне нашего бездушного века с его попсой, крикливой эстрадной пошлятиной и громким шумом инструментов и голосов. Я считаю это важным.

    — В 85 люди обычно жалуются на болезни. Вы все время заняты делом, если судить по вашим публикациям, концертам и активной творческой жизни. Это что: крепкий организм или есть еще какая-то другая причина?

— Есть старый анекдот: если тебе больше восьмидесяти, ты просыпаешься ночью и у тебя ничего не болит, значит, ты уже умер... Конечно, болезни и у меня есть, но просто я уверен в том, что возможность работать — главное противоядие против всех болезней, это лучше, чем вся охапка лекарств, которую я вынужден принимать каждое утро. Я все-таки физик, хотя и прикладной, много лет плавал в океане и точно знаю: когда судно движется, когда оно стоит носом на волну, его не перевернешь. А когда оно отключит двигатели и ляжет лагом к волне, то тут держи шляпу: начнутся неприятности... Мне довелось несколько раз погружаться на подводных обитаемых аппаратах в океане. Когда ты живешь повседневной жизнью, то не думаешь о том, как дышишь. Но когда воздуха остается мало, а там, под водой, кислорода хватает только на 36 часов, ты понимаешь, что надо делать, а чего не надо и как надо беречь этот кислород. Я не имею права тратить время зря, пока Бог дает мне возможность что-то делать...

Александр Городницкий, отмечающий 85-летие, рассказал о своей жизни и песнях Наталье Касперович

«ГЛАВНОЕ — ТО, ЧТО БОЛИТ»

https://www.kommersant.ru/doc/3569927

 

Любой хозяин кошки (если не слышали, достаточно просто спросить) расскажет о массе случаев, когда его питомец укладывался на больные ноги (руки, грудь, голову) — и боль как рукой снимало. Российские ученые решили проверить алгеброй медицины миф о кошачьем целительстве.

    — Мы пытались понять, как именно влияет на человека кошачье мурлыканье, какие параметры организма это приводит в норму, а на каких, напротив, не сказывается,— объясняет "Огоньку" биолог Ксения Ряскова с кафедры биологии института естественных наук Волгоградского госуниверситета. Ксения защитила диссертацию "Влияние аудиовизуального воздействия на человека посредством фелинотерапии". "Фелис" по-латыни "кошка", соответственно фелинотерапия — лечение, основанное на общении с кошками.

    Научных работ по этой теме, к слову, немного: кошки — непростой объект для медицинского изучения, да и обобщать их поведение трудно. Потому для ответа на перечисленные выше вопросы автор исследования провела эксперимент. Два десятка добровольцев наслаждались видами котиков и их урчанием, а исследователи тем временем замеряли различные параметры организма, включая давление, пульс и кардиограмму. Чтобы избежать аллергических реакций, решено было использовать аудиозаписи кошачьего мурлыканья и изображения животных, а не их самих.

Действительно ли домашние коты положительно влияют на здоровье хозяев? Елена Бабичева выяснила, что можно вылечить таким нестандартным "лекарством.

 «КОТ ПО РЕЦЕПТУ»

https://www.kommersant.ru/doc/3569931

 

    «В советские времена театр-дом был абсолютной мини-моделью тогдашнего общества, его зеркальным отражением. Потом этот театр стал разрушаться, и ему на смену пришли другие формы. Но поскольку театр-дом какая-то сама по себе колоссальная этическая идея, она все равно продолжает пульсировать.

   Я всегда говорил одно и то же: театр-дом — это прекрасная идея, но она настолько идеальна, что... неосуществима в жизни. Но в то же время она остается самой продуктивной утопией... Пускай недолговечной, но я убежден, что это возможно сделать не только на уровне одного спектакля, но и на уровне государственного театра. Но здесь необходимо сказать о его предназначении.

    Государство рассматривает театр как машину для зарабатывания денег. Это противоречит самому понятию "театр". Если государство умное, оно будет давать деньги, не напоминая постоянно, что это "деньги налогоплательщиков". На этом словосочетании сегодня выстраивается целый этический фундамент. Будто бы деньги налогоплательщиков — это какая-то универсальная самоценная истина. Эта фальшивая установка приводит к тому, что мы начинаем бояться, нами начинают рулить, мы превращаемся в марионеток и теряем то, из-за чего нашу страну и называют великой — колоссальный человеческий потенциал.

    Энергия ненависти в нашем обществе вырабатывается очень легко, она проста в производстве и ужасна по последствиям. Я сейчас даже не осуждаю никого. Но меня не отпускает мысль: что же в человеке заложено такого, что он не может понять, что жизнь не бесконечна. Если человек мне говорит, что он не может стать другим, потому, что ему уже 55 лет, я перестаю вообще что-либо понимать. Это добровольное заколачивание гвоздя себе в голову, полная бессмыслица. А в чем заключается жизнь тогда, если ничего не менять?»

С режиссером Юрием Бутусовым о том, что не так с российским театром, беседовал Андрей Архангельский

«ЭНЕРГИЯ НЕНАВИСТИ ВЫРАБАТЫВАЕТСЯ ОЧЕНЬ ЛЕГКО»

https://www.kommersant.ru/doc/3569930

 

Журнальный столик. Март 2018. Вокруг света

 

Наше — значит лучшее. Чтобы быть в этом уверенными, ирландцам не нужна никакая социальная реклама. Патриотизм у них в крови.

    — Патриотизм в Ирландии имеет очень глубокий эмоциональный смысл. То, как мы общаемся друг с другом и храним память предыдущих поколений, уникально. Наши музыка и танцы, поэзия и литература запечатлены в историческом ДНК каждого ирландца, — говорит Диармайд Флеминг, ирландский журналист, — Все мы без исключения любим природную красоту нашей страны, ценим ту особую дружбу между людьми и традиции, которые объединяют нас, где бы мы ни жили. Особенно наши уникальные виды спорта — гэльский футбол, хёрлинг и камоги. 700 лет жестокой колонизации и оккупации нашим большим соседом, Британией, сыграли на руку национальному патриотизму. Гордость за свою страну — главная черта ирландского характера. Мы научились любить все ирландское не за что-то, а вопреки.

Любой ирландец предпочтет товары отечественного производства импортным, и не потому, что иностранные будут хуже, а потому, что каждый ирландец — истинный патриот своей страны и готов поддерживать ее любым способом.

О феномене современного ирландского патриотизма, и о том, как сельскохозяйственная страна смогла осуществить модернизацию своей экономики и достичь одного их самых высоких показателей уровня жизни в Европе.

Дарья Карелина  «С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА»

http://www.vokrugsveta.ru/article/286384/

 

«Кто не любит самбу, тот не может быть хорошим человеком», — говорят в Рио. Самба здесь как второй национальный язык. Пусть ты плохо говоришь на португальском, но если владеешь искусством танца — тебе можно доверять, считают бразильцы.

    Самба в Бразилии – это не просто танец. Для бедных районов Рио — это социальный лифт. Бразилия очень многонациональная и мультикультурная страна, но здесь все еще сильно распространен расизм. Уровень образования в муниципальных школах в зоне норче намного ниже, чем в белой зоне сюл. Молодежи из бедных районов гораздо сложнее получить хорошее образование, а следовательно, и хорошую работу. Бразильянки рано рожают, и детей в семье обычно много. С малых лет их растят на музыке и культуре самбы. Да и особой альтернативы времяпрепровождения в бедных районах Рио нет. А у пассистас (танцовщицы карнавальной самбы) начинается совсем другая жизнь. Вместе с популярностью приходит некоторая финансовая независимость — возможность немного заработать. Например, их часто приглашают где-нибудь выступить. Появляются деньги на хорошую еду, на тренажерный зал, на пластику, которая необычайно распространена в Бразилии. Если пассиста смогла пробиться дальше и стать, допустим, королевой школы, то самба превращается уже в ее основную работу. Эти девушки снимаются в рекламе спортивных или косметических брендов. Сказочная жизнь, совсем не похожая на жизнь в фавеле.

Местное население молится за свою школу, мечтают, чтобы она стала чемпионом. Если твоя школа победит, это добавит престижности и тебе, и твоему району. Почти все знают наизусть карнавальные песни, скупают диски с ежегодной главной песней, носят одежду в цветах своей школы.

С Юлианой Титаевой, русской представительницей одной из школ бразильской самбы, ставшей победительницей карнавала в Рио, беседовала Дарья Самсонова 

«РАБОЧИЙ МОМЕНТ: ТАНЦУЮТ ВСЕ»

http://www.vokrugsveta.ru/article/286732/

 

Полный или поджарый, нервный или спокойный, здоровый или все время болеет. Многие уверены, что все это определяют исключительно гены. И ошибаются: спорт, еда, режим дня меняют работу нашего генома, причем радикально.

    Для того, чтобы выжить в этом мире, формирующийся организм должен быть оптимально приспособлен к условиям внешнего мира. При этом условия постоянно меняются, а геном остается неизменным. И у живых существ есть особый механизм, подстраивающий работу генов под нестабильную среду. Он не меняет сами гены, а проставляет на них химические пометки, которые указывают клеточным ферментам, как именно обращаться с информацией, содержащейся в конкретном гене.       Некоторые пометки означают, что читать ген не нужно. Другие, наоборот, сигнализируют, что необходимо как можно активнее использовать записанные в гене данные. Важнейшая и самая частая эпигенетическая модификация — метилирование. В геноме человека метилировано около 1% всей ДНК, и эта метка «выключает» гены.

    Хотя ученые активно исследуют эпигенетические механизмы уже почти 30 лет, направленно добавлять или убирать метки на конкретных генах они пока не умеют. Но повлиять на общее состояние эпигенома, похоже, можно.

    Так, например, довольно простой способ «подлатать» эпигеном — регулярно заниматься спортом. Физическая нагрузка меняет эпигенетический статус в «правильную сторону». Исследования выявили, что ежедневные получасовые упражнения повышают общий уровень метилирования генома. В том числе метилируются, то есть «выключаются» потенциально опасные генетические элементы. Например, «прыгающие» фрагменты ДНК, которые перемещаются по геному и встраиваются в случайные места, нарушая работу генов. Биологи из Университета Сунь Ятсена в Гуанчжоу показали, что даже умеренная физическая активность может частично «перебороть» генетическую предрасположенность к раку груди.

О других факторах, влияющих на наш геном, читайте в статье Ирины Якутенко

 «МЕДИЦИНА: СИСТЕМА БЫСТРОГО РЕАГИРОВАНИЯ»

http://www.vokrugsveta.ru/article/287288/

 

2018-й объявлен в Турции Годом Трои — в связи с 20-летием включения города в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

 «Троя — это источник вдохновения для целых цивилизаций, мать мифологии, центр встречи и борьбы Востока и Запада, она обладает уникальным наследием. Мы хотим не просто сохранить эти древние камни, доставшиеся нам в наследие, но и превратить это место в мировой музейный и туристический центр», — сказал 10 января на праздновании события губернатор Чанаккале Орхан Тавлы. В течение всего года будут устраиваться концерты симфонической музыки, театральные постановки, выставки. Рядом с историческими развалинами на холме Гиссарлык в августе откроется гигантский музей. Его посетители смогут в интерактивном режиме увидеть, что представляли собой все культурные слои древнего города, как выглядела одежда и жилища людей, где какой клад откопали. «В нашей стране нет большого богатства в виде залежей нефти или природных ископаемых, зато Турция богата культурой и историей», — сказал министр культуры и туризма Турции Нуман Куртулмуш.

«Вокруг света» отправился в Турцию в поисках следов прекраснейшей из женщин, благодаря которой, Троя стала известна всему миру. 

Лариса Васильева  «ТРОЯНСКИЙ ГЕН: В ПОИСКАХ ЕЛЕНЫ ПРЕКРАСНОЙ»

http://www.vokrugsveta.ru/article/286832/

 

    Порядок и стабильность ценились всегда, и во все века общество старалось оградить передачу верховной власти от «неформата». Но иногда высший пост все же доставался неожиданным претендентам.

Восемь причин, вопреки которым эти люди пришли к власти.

Николай Федоров

 «АВАНТЮРНЫЙ РОМАН: ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЛИЧНОСТИ»

http://www.vokrugsveta.ru/article/287575/

 

 

 

Хотя Австралию называют Зеленым континентом, зелени здесь не так уж много: три четверти суши заняты безжизненными пустынями и полупустынями.

   Разреженные леса из эвкалиптов — самых распространенных австралийских деревьев — тянутся лишь вдоль побережий умеренной зоны. Чтобы преуспеть в суровых условиях, эвкалипты не только приспособились к жаре и сухости, но еще и научились защищаться от местных животных, отчаянно сражающихся за любую пищу. Листья деревьев бедны белком и малокалорийны, а из-за обилия одревесневших волокон и дубильных кислот их тяжело жевать и переваривать. Некоторые виды эвкалипта содержат ядовитую синильную кислоту: фермеры прошлого и позапрошлого веков регулярно недосчитывались овец и коров, которые полакомились нападавшими в кормушку эвкалиптовыми листьями.

    Однако коалы сумели найти подход к этим опасным деревьям — у них просто не оставалось выбора. Чтобы выжить в недружелюбной Австралии, коалы полностью подчинили свое существование максимально неудобному и трудному источнику пищи. Этот ход помог им выдержать конкуренцию с другими животными и найти собственную нишу. Но такая тактика — игра ва-банк: «заточив» себя под единственный вид корма, коалы оказались полностью зависимы от него и вручили свою судьбу деревьям.

    Найти любимое дерево непросто. Из примерно 800 видов эвкалиптов в пищу коалам годятся около 50, а регулярно животные едят зелень 15–18 видов. В поисках съестного животные переходят с дерева на дерево: они неповоротливы и не могут перелезть по кроне, так что вынуждены спускаться на землю, где много хищников. Под покровом темноты делать это безопаснее, да и не так жарко. Поэтому коалы стали ночными животными.

О нелегкой жизни коал, ведущей, возможно к полному их исчезновению в естественной среде обитания, рассказал

Алексей Опаев  «ЗООЛОГИЯ: РАБЫ ЖЕЛУДКА»

http://www.vokrugsveta.ru/article/287344/

 

http://www.vokrugsveta.ru/vs/number/285378/

 

Журнальный столик. Март 2018. Родина

4 июня 1918 года дипломаты Франции, Англии, США и Италии заявили коллективный демарш правительству Советской России: "Державы Антанты, рассматривающие чехословаков как союзную армию, будут расценивать их разоружение или плохое обращение с ними как враждебный акт по отношению Антанты, продиктованный немецким влиянием".

    В конце июля 1918 года чехословаки, захватив Екатеринбург, двинулись дальше на запад. У станции Кын произошло одно из самых кровопролитных сражений гражданской войны на Урале.

    Именно здесь сошлись в бою 22-летний поручик Людвиг Свобода из третьего стрелкового полка имени Яна Жижки и 31-летний командир венгерского коммунистического батальона Ференц Мюнних (товарищ Михин). "Родина" попыталась реконструировать эти события, пользуясь материалами государственного архива Пермского края и сведениями из пермской краевой библиотеки им. М. Горького.

    Оборону у станции Кын держали рабочие отряды, бронепоезд и латыши из Тукумского полка. Но после первого же боя прибалты оставили позиции и исчезли. Тогда в Кын из Перми и был направлен Московский коммунистический интернациональный батальон товарища Михина. Под началом бывшего лейтенанта австро-венгерской армии состояло 360 венгров. Они так же, как и чехи, угодили в русский плен и встали на сторону Советской власти.

    7 августа 1918 года, еще затемно, два отряда чехословаков пошли в обход станции, третий с рассветом ударил по красным в лоб. Венгры из отряда Михина били из пулеметов по наступающим цепям, из пушек по ним лупил бронепоезд. Бой на станции Кын стал первым испытанием для интернационального отряда, это были опытные бойцы, обстрелянные на фронтах мировой войны.

Надо ли говорить, что и противник у них был тоже серьезный.

Поручик Людвиг Свобода повел взвод в атаку с тыла. Под рев паровозных гудков - наступавших обнаружили. Тем не менее, чехи разрезали обороняющиеся порядки красных, которые укрывались за домами, зданиями мастерских. В разгар боя появился бронепоезд, несколько раз выстреливший картечью по наступающим порядкам. Чехи забрасывали его гранатами...

- Развернуть пулеметы! - скомандовал товарищ Михин и сам повел огонь из "льюиса". Возможно, пущенные венгром пули просвистели над головой чешского лейтенанта Свободы...

    Станция Кын была взята чехословаками к ночи. Увидев повешенного накануне товарища, они жестоко расправились с пленными венграми: прежде чем повесить их на балках железнодорожного пакгауза, вырезали на телах звезды, выкалывали глаза...

Из оперативной сводки 3-й армии Восточного фронта от 8 августа 1918 года:

"На Лысьвенском направлении наши части отошли на станцию Новая Лысьва, доблестно сражавшийся батальон интернационалистов окружен и уничтожен, прорвавшиеся 35 человек этого батальона прибыли на станцию Лысьва, с погибшим отрядом остался в руках противника броневой поезд и 6 паровозов".

    Летом 1918 года на Урале сражались под разными знаменами немцы, китайцы, чехи, венгры, финны, австрийцы, румыны, словаки, корейцы. Кого-то из них называли воинами-интернационалистами, кого-то - интервентами. Все они безжалостно убивали и друг друга, и русских солдат. Но хуже всего приходилось местным жителям. В глухой тайге и красным, и белым постоянно приходилось брать проводников, но при смене власти их безжалостно расстреливали за пособничество врагу...

    Осенью 1918 года Чехословакия провозгласила независимость. Оставив фронт, чехи потянулись во Владивосток, откуда через два океана вернулись домой. Возвратились на родину и большинство венгров. Поручик Людвиг Свобода продолжил службу в чешской армии. А товарищ Михин уже под своими именем Ференца Мюнниха занялся строительством социализма в родной Венгрии.

    Через двадцать лет оба снова окажутся в России. И будут уже на одной стороне сражаться с фашистами. А после войны Людвиг Свобода станет президентом Чехословацкой Социалистической Республики, Ференц Мюнних - премьер-министром Венгерской Народной Республики. Наверняка они не раз встречались на совещаниях руководителей стран Варшавского договора. И, может быть, вспоминали свою первую встречу на станции Кын в августе 1918 года...

Константин Бахарев

«ЗА ЧЬЮ СВОБОДУ СРАЖАЛСЯ ЛЮДВИГ СВОБОДА?»

 

 

6 марта 1918 года отряд английских морских пехотинцев высадился в Мурманске с линейного корабля "Глори". На следующий день на рейде появился английский крейсер "Кокрен", 18 марта - французский крейсер "Адмирал Об", 27 мая - американский крейсер "Олимпия". В августе американцы, англичане и французы заняли Архангельск...

    Так сто лет назад в Россию пришла интервенция.

Ее история по сей день мало изучена. Вот, к примеру, чехословаков, занесенных на Транссиб вихрем Гражданской войны, одни считают ярыми противниками советской власти, другие заложниками революции, третьи бандитами и мародерами.

Об интервенции 1918-1922 годов, отличавшейся порой небывалой жестокость по отношению к русскому населению, рассказывает журнал "Родина"

https://rg.ru/2018/03/06/rodina-interventy.html

 

 

"Теснота и перенаселенность человеческих помещений являются одним из самых тяжких испытаний и одной из самых страшных казней в жизни. Как уберечь человека, постоянно погруженного в тоску беспросветно-нудной жизни, от раздражения и склоки, от отчаяния и злобы, ведущих к пьянству, к преступлениям, к политическим эксцессам?

   Одного просвещения для этого мало, недостаточно также благоустройства труда, ибо думаю, решающим моментом и влиянием в жизни человека является не труд, а тот досуг, который остается у него после труда.     Только в часы досуга есть место для любви и радости, для всего того, что превращает робота в человека и человека в личность. И часто в жизни лучше узнаешь человека не столько по "служебным" делам его, сколько по тому, чем он заполняет свои досуги. Думаю поэтому, что самое страшное в жизни человека - это отсутствие какой бы то ни было радости, отдушины..."

    Эти слова принадлежат графине  Софье Владимировне Паниной (1871-1956), представительнице одного из знатных семейств российского общества. Последняя представительница графской линии рода Паниных, Софья была одной из богатейших в России невест, единственной наследницей несметного состояния, обладательницей роскошного дворца в Петербурге, поместья в смоленской деревне Дугино и подмосковном Марфино.

   Однако Панина всю себя и свое состояние отдала делу народного просвещения и благотворительности. Член партии кадетов, Софья Владимировна была во Временном правительстве товарищем министра (то есть заместителем). Сначала - министра призрения, потом - просвещения.

    За то, что она отказалась выдать большевикам деньги министерского бюджета, заявив, что отдаст их только представителям "законной власти", ее, разумеется, арестовали, отдали под революционный трибунал, но все петроградское сообщество встало на защиту графини. В адрес трибунала писали рабочие Петроградских заводов и фабрик, беднейшие обитатели Лиговки...

В письмах они называли Софью Панину "другом народа". Как же могло такое случиться, что совсем молодая девушка стала заботиться не о собственном благополучии, а о жизни простого народа, размышляла

Ольга Штраус

«ТЮРЕМНЫЕ ЛЕКЦИИ СОФЬИ ПАНИНОЙ»

https://rg.ru/2018/03/15/rodina-panina.html

 

 

    Кино в очередной раз доказало, что остается важнейшим из искусств. Снятый без видимого информационного повода и привязки к какой-либо дате художественный фильм "Движение вверх" рассказал о победе сборной СССР по баскетболу над американцами в финале мюнхенской Олимпиады-1972 и взорвал отечественный прокат.

Картина собрала в кинотеатрах более двух миллиардов рублей и стала абсолютным российским рекордсменом.

    Участников исторического матча, в котором все решилось в последние три секунды, с нашей стороны почти не осталось. К счастью, жив, здоров, готов общаться капитан той советской команды, ныне гражданин независимой Литвы Модестас Паулаускас. Владимир Нордвик побеседовал с героем фильма "Движение вверх" Модестасом Паулаускасом о мифах и реалиях олимпийской победы-72.

    «Расскажу забавный эпизод, о котором, думаю, мало, кто знает. В первых числах сентября 1972 года спецрейсом "Аэрофлота" мы вернулись в Москву. Кроме нас тем же бортом летели другие триумфаторы Игр - чемпионы, призеры. В Шереметьево устроили торжественную встречу, на которую собралось много народу. Нам предложили подняться на открытую площадку перед зданием аэровокзала, внизу стояли болельщики, журналисты, родственники спортсменов. Кто-то произносил приветственные речи, а мы с Сергеем Беловым, моим другом и партнером по сборной, ждали, пока все закончится. От нечего делать разглядывали пришедших людей. Вдруг Серега заметил в толпе свою жену, рядом стояла моя Янина, которая специально прилетела из Литвы, чтобы встретить меня.

Я помахал рукой, а Белов снял с шеи олимпийскую медаль и начал раскручивать над головой примерно так, как это делают метатели молота. Наверное, хотел показать: вот, что у меня есть, смотрите, что привез! Прямо скажем, не самый разумный поступок. Но вокруг царило ликование, трудно было не поддаться всеобщей эйфории. Кроме того, учтите, что в Мюнхене мы не успели отпраздновать победу, а в самолете заботливые стюардессы налили водочки...

Словом, одно из звеньев цепочки, на которой висела медаль, неожиданно разжалось, та сорвалась и улетела куда-то в сторону. Пулей просвистела! Все произошло так стремительно, что мы не успели ничего понять. Секунду назад медаль была, а теперь ее нет. У Сереги осталась лишь разорванная цепочка, которую он беспомощно вертел в руках. Думаю, мысленно Белов успел навсегда распрощаться с наградой. Если бы даже кто-то нашел ее, мог не вернуть, оставив на память как дорогой сувенир. На медали ведь не написано, чья она.

К счастью, у истории хороший финал. Буквально через пару минут после инцидента к нам на террасу пробрался парнишка, хотя охрана и пыталась не пускать, останавливала. Но он прорвался и протянул Сереге медаль:

"Это ваше, товарищ Белов. Вы обронили". Мы даже имя не догадались узнать, поблагодарили на словах - и все».

Владимир Нордвик

«КАПИТАН МОДЯ»

https://rg.ru/2018/03/14/rodina-kapitan-modya.html

 

 

Несколько раз в году приезжаю в это местечко, еще с середины XVII века называвшееся Хреновским опасным городком из-за многочисленных набегов татар. Впрочем, и в куда более поздние времена село Хреновое Бобровского уезда Воронежской губернии выглядело куда бойчее, чем сегодня.

    Старинный парк графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского расположился среди вековых дубов и кленов. Нужно сильно напрячь воображение, чтобы представить здесь и графскую усадьбу, и знаменитый конный завод, считавшийся эталонным. При обилии ручьев и речек, при высоком стоянии грунтовых вод травы здесь были настолько сочными, что не выгорали даже в засуху. Здесь удивительно дышалось, а от красоты, которая представлялась взору, слепило глаза.

Здесь когда-то была столица орловских рысаков.

    В витрине небольшого здешнего музея лежит "Указ нашему Сенату", подписанный Екатериной II в октябре 1776 года. Обширную часть воронежских земель - угодья в 180 тысяч десятин степи и 20 тысяч десятин леса - императрица подарила своему верному графу Орлову-Чесменскому за победу в битве с турками. Скоро здесь был построен величественный архитектурный ансамбль русского классицизма начала XIX века, исполненный швейцарским архитектором Доменико Жилярди. И разбит великолепный парк, деревья для которого специально свозились из ближайших лесов. Вся эта роскошь - к чему? Если только порадовать взоры, может, и не стоило того? Но если парковые тропинки ведут к искусству, красоте, памяти, то бесконечно прав был Алексей Григорьевич.

Здесь он станет лучшим конезаводчиком России, осуществив свою мечту. И его именем будут названы прекрасные скакуны, ставшие легендой.

    Орловского рысака сразу полюбили и наездники, и извозчики за резвый, но покладистый нрав. Им восхищались художники и литераторы. Порыв и движение - вот красота жизни! В активе питомцев Хреновского конезавода выигрыш Императорского приза в 1912 году в Санкт-Петербурге, многочисленные победы на дерби и призы Барса - самого престижного в стране состязания для лошадей рысистой породы. На конезавод приезжали Лев Толстой и Николай II, Антон Чехов и Михаил Булгаков, Семен Буденный и Майя Плисецкая, заметившая, что грациозности орловских рысаков могут позавидовать знаменитые танцовщики.

    А в начале 2000-х годов уникальная книга отзывов почти в 800 страниц исчезла из музея. Сегодня заброшены и продолжают медленно разрушаться постройки. И только полустершаяся мраморная доска на стене Конного двора напоминает, что когда-то усадьба Орлова-Чесменского была включена в золотой фонд памятников русской культуры и взята под охрану государства.

Елизавета Пинахина

«ОРЛОВСКИЙ РЫСАК»